WWW.DOC.KNIGI-X.RU
БЕСПЛАТНАЯ  ИНТЕРНЕТ  БИБЛИОТЕКА - Различные документы
 

Pages:   || 2 | 3 | 4 | 5 |

«осип Никита Струве OPI мандельштам ОСИП МАНДЕЛЬШ ТАМ Nikita Struve OSIP M A N D E L S H T A M : HIS L I F E A N D T IM E S Overseas Publications Interchange L td Lo n d o n 1988 Н и к ...»

-- [ Страница 1 ] --

осип

Никита Струве

OPI

мандельштам

ОСИП МАНДЕЛЬШ ТАМ

Nikita Struve

OSIP M A N D E L S H T A M :

HIS L I F E A N D T IM E S

Overseas Publications Interchange L td

Lo n d o n 1988

Н и к и та С тр у в е

О СИ П М АН Д ЕЛ ЬШ ТАМ

Overseas Publications Interchange L td

Lo n d o n 1988

Nikita Struve: OSIP MANDELSHTAM

First Russian dition published in 1988 by Overseas Publications Interchange Ltd 8, Queen Anne’s Gardens, London W4 1TU, England Copyrigth © Nikita Struve, 1988 Copyrigth © Russian dition Overseas Publications Interchange Ltd, 1988 A ll rights reserved No part of this publication may be reproduced, in any form or by any means, without permission.

IS B N 1 870128 30 3 Cover design by Danuta Niekrasow-Heller Printed in France

ПРЕДИСЛОВИЕ

Предлагаемая книга — автоперевод исследования о Мандель­ штаме, написанного на французском языке, представленного в 1979 году на соискание докторской степени парижского универ­ ситета и опубликованного в 1982 году. Однако, основная кон­ цепция книги сложилась много раньше и была изложена в ко­ роткой статье на русском языке, напечатанной дважды, в каче­ стве предисловия к I I том у собрания сочинений Мандельштама I (1968) (в переработанном виде она послужила предисловием и к «Избранному Мандельштама», Париж, 1983). Наши тезисы тог­ да же получили одобрение Надежды Яковлевны Мандельш там, которая до самой смерти не переставала делиться с нами ар­ хивными данными и советами. Заглавие статьи «Судьба Мандель­ штама» указывало на традицию религиозно-философской кри­ тики, нас вдохновившую (В.Соловьев. Судьба Пушкина. 1897;

С.Булгаков. Жребий Пушкина. 1937). Понятие судьбы, как на­ помнил один из благосклонных критиков нашей книги, сегодня на Западе, склонном к голому формальному методу, мало по­ пулярно (unconfortable). В христианском преломлении, судьба не слепой рок, она предполагает высший смысл, таинственную синергию (сотрудничество) между велением Божьим и волей че­ ловека, свободное исполнение человеком Божьего замысла. Ман­ дельштам не только не ушел от своей судьбы, он пошел ей на­ встречу, выбрал ее и овладел ею. 16 строчек о Сталине в ноя­ бре 1933 года никак нельзя рассматривать как случайность, как безрассудное дерзновение: они сердцевина жизненного и твор­ ческого пути, его итог и предопределение. За последнее время в зарубежной критике наблюдается желание принизить подвиг Мандельштама: напоминают о его соглашательских настроениях в 20-х годах или о пресловутой покаянной оде Сталину, ко­ торой в 1936 году затравленный поэт надеялся смягчить свою горькую судьбу. В Советской России, где Мандельш там до 1987 года был все еще под запретом (одно единственное, и то непол­ ное, издание стихов за полвека!), заговорили о нем как о пред­ шественнике «социалистической перестройки»!* Но тщетные по­ пытки найти себе место в пореволюционных условиях, а после первого ареста необходимость «жить, дыша и большевея» — лишь неотвратимые соблазны и неизбежные отклонения на глав­ ном пути.

Судьба Мандельштама, разумеется, не ограничивается его ги­ белью. Она стоит в неразрывной взаимосвязи со стройным ви­ дением мира и с неповторимым, ни с каким другим не сравни­ мым голосом. Голос предполагает идею, идея не существует вне голоса, оба творят судьбу, но и, в свою очередь, творимы ею.

Начав с судьбы, «располагающейся вокруг мученической кончи­ ны, как вокруг своего солнца и поглощая его свет», мы естест­ венно переходим к тому, что эту судьбу определяет: то безус­ ловно-христианское восприятие мира, которое и позволило Ман­ дельштаму противостоять разрушительным силам века. Борь­ ба с безвременьем была решающей в изменении голоса Мандель­ штама, который, не переставая крепнуть, достиг в московский и воронежский периоды «десятизначной мощи». Поэтика Ман­ дельштама, как, впрочем, и всякого подлинного поэта, не сво­ дится к приемам, а коренится в самых глубинах духа. В недав­ но опубликованном письме 1922 года, к запоздалому акмеисту, Мандельштам писал: «...акмеизма нет совсем. Он хотел быть со­ вестью поэзии, он суд над поэзией»**. Исторические события за­ ставили подлинных акмеистов пойти дальше: «быть одновремен­ но и совестью века и судом над ним».

О Мандельштаме написано немало ценнейших исследований, более полутора десятка книг и около сотни статей. Почти все * «Литературное обозрение», 1986, № 9.

** Там же.

они касаются лишь отдельных сторон или периодов его творче­ ства или ограничиваются анализом отдельных стихотворений.

Наша задача заключалась в том, чтобы дать посильно целост­ ный подход к Мандельш таму. Трехчастное деление — судьба, идея, голос — повлекло за собой ряд повторений, которых мы сознательно не избегали ради все той же цельности. В стороне осталась эмпирическая личность поэта и подробности его био­ графии. Чтобы восполнить этот пробел, мы в виде приложения составили мозаичную картину трудов и дней Мандельш тама из отрывочных сведений и немногочисленных воспоминаний о нем.

Мало внимания, как отметили критики, уделено особенностям прозы Мандельштама: но несмотря на ее высокохудожествен­ ные качества, она все же лишь обрамление и комментарий к его стихам.

Книга изначально предназначалась для западного читателя. Мы сознаем, что для русского читателя многое следовало выразить иначе. Перелагая на русский, мы исправили ряд ошибок и недо­ четов. Но писать новую книгу, заново формулировать уже раз отлившиеся мысли, у нас не было возможности. Такой, какой она есть, т.е. переводной, а тем самым и вторичной, мы отдаем книгу на суд ее возможных новых читателей.

–  –  –

Все тексты Мандельштама цитируются по четырехтомнику «Собрание сочинений», вышедшему на Западе под редакцией Г.П.Струве и Б.А.Филиппова (и с третьего тома при нашем учас­ тии).

Стихотворения обозначены их номером, цитаты из прозы — ссылкой на том и страницы.

T. I. Стихотворения. Inter-Language Literary A ssociates, W ashington, 1964, 558 стр.

T. II. Проза. Издание второе. Международное Литературное Содружество, Нью-Йорк, 1971, 736 стр.

T. III. Очерки. Письма. Нью-Йорк, 1969, 544 стр.

T. IV (Дополнительный). ИМКА-Пресс, Париж, 19 81,202 стр.

–  –  –

Вначале ничто не предвещало, что М андельш там ста­ нет поэтом времени во всех его измерениях — в особен­ ности и в большей степени, чем все другие современни­ ки, поэтом своего времени: на первых ш агах ребячливый и остроумный хронограф всего того нового — образы, жесты, действия, — что привносила цивилизация X X сто­ летия, затем испуганны й наблюдатель великой ломки ве­ ка, плы вш ий против течения, приш вартовавш ийся ко времени через отказ от него, требую щ ий права быть со­ временником в неравной борьбе один на один с властя­ ми мира сего, смело вы ступаю щ ий в бой и даже, как не­ когда первохристиане, идущий на смерть, чтобы стать в полном смысле этого слова свидетелем — по-гречески рартироя, мучеником своего времени1.

НА ГРАНИ БЕЗМОЛВИЯ

–  –  –

Звук осторожный и глухой Плода, сорвавшегося с древа, Среди немолчного напева Глубокой тиш ины лесной... (1) М ир, который М андельш там пытается описать апофатически, отрицательными эпитетами3 — неопределен, не­, верен, почти иллюзорен, как детские игруш ки4. О н слиш ­ ком беден, слиш ком пуст, отчего отказывается от самоут­ верждения, тянется к возврату в бесформенное, хочет развоплотиться, вернуться в царство теней.

Личное бы ­ тие не более надежно: поэт сомневается даже в собствен­ ной реальности, даж е в смерти, которая в каком-то см ы с­ ле эту реальность удостоверяет:

Неужели я настоящ ий И действительно смерть придет? (5) В этом неявном мире нет ничего абстрактного, головно­ го, как в ранней поэзии 3.Гиппиус. М андельш там любит переходное время дня или года, сумерки на склоне лета или на пороге весны, отсветы больше, чем прямой свет.

В пустоте намечаю тся очертания, тем определеннее, что они редки: бирюзовая вуаль, небрежно брошенная на сту­ ле, белизна тонких пальцев, ломаю щ их бисквит или пря­ дущих... Чаще всего это комнатны е натюрморты, о ж и в ­ ленные слабым движением. Поэт не отказы вается от ре­ альности, но она строго ограничена. Свою «бедную зем­ лю» он вы нуж ден любить, «оттого что другой не видал».

С амая непосредственная данность — тело, он восприни­ мает его — правда, с налетом резиньяции — как и заданность, что предвещает в будущем активное отношение к миру.

Дано мне тело — что мне делать с ним, Таким единым и таким моим?

За радость тихую ды ш ать и жить, Кого, скажите, мне благодарить?

Я и садовник, я же и цветок, В темнице мира я не одинок. (8) М у з ы к а для него тож е находится на грани небытия, а ведь без веры в нее невозмож но никакое творчество. О н ее нащ упы вает у самого источника, там, где она неотде­ лима от безмолвия: «далеко от эф ир н ы х лир».

Я слушаю своих пенатов Всегда восторженную тишь.

(7) М андельш там нарочито подчеркивает противопостав­ ление между звуками и тишиной, чтобы передать музы ­ кальность в ее исконной чистоте:

Слух чуткий парус напрягает, Расширенный пустеет взор И тиш ину переплывает Полночных птиц незвучный хор. (15) Но эта апоф атическая поэтика не имеет, как у Тю тче­ ва, ф и лософ ски х корней. М андельш там тут вы ступает как художник, причем как худож ник начинаю щ ий, ко­ торый как бы боится воплощения. Если он склонен скры ­ вать «мысли и мечты», если «ни о чем не н уж н о говорить», то это не из опасения быть непонятым, а чтобы предохра­ нить чистоту «кристаллической ноты» (14).

«Silentium» М андельш тама не догмат и не приказ, а меч­ та о запредельном, точнее, проявление требовательности молодого поэта к самому себе. То, что м узы ка так неуло­ вима, заставляет М андельш тама усомниться в реально­ сти своего «я» и наполняет его терпкой печалью.

Отчего душ а так певуча И так мало милых имен, И мгновенный ритм — только случай, Неожиданный Аквилон?

Он подымет облако пыли, Заш ум ит бумаж ной листвой И совсем не вернется — или Он вернется совсем другой. (25) Иллю зорный мир не мож ет долго длиться без того, что­ бы развеяться или, наоборот, определиться. К 1912 году в мироощ ущ ении М андельш тама происходит резкая, ко­ ренная перемена: туман рассеивается, ти ш ин а удаляет­ ся, чтобы уступить место конкретны м чертам или пол­ ным звукам. Эта перемена в первую очередь определя­ ется внутренней необходимостью, но она одновременно и знак времени. М андельш там вступает на поэтическое поприщ е в кризисное для поэзии время: 1909-1912 годы знаменуют собой распад символизма и нарастание новых ш кол — акмеизма и ф утуризма.

ОТ СИМВОЛИЗМА К АКМ ЕИЗМ У

М андельш там родился в Варшаве, «в ночь с второе на третье января девяносто одном» (302), в еврейской мелко­ бурж уазной «запутанной» семье: отец — неудачниккоммерсант, продавец кож, плохо ладил с матерью, кото­ рая была значительно культурнее. Родственница извест­ ного историка литературы С.А.Венгерова, начитанная, она владела, первая в роду, чистой русской речью, зн а­ ла толк в музыке6 Воспитанный в Санкт-Петербурге, М а н ­.

дельштам помнил «глухие годы России, девяностые годы, их медленное оползание, их болезненное спокойствие, их глубокий провинциализм — тихую заводь: последнее при­ бежищ е умираю щ его века»... Годы учения совпали с тор­ жеством символизма. В Тениш евском коммерческом учи­ лище, одной из лучш их ш кол того времени, ю ны й М а н ­ дельштам столкнулся с ж ивы м представителем символиз­ ма: и страсть к литературе и вкусы свои он получил от по­ эта Владимира Г ип пиуса7 преподававшего русскую сло­, весность.

Ранние стихи М андельш там а — в значительной степе­ ни дань символизму, с его чрезмерным платонизмом, стремлением уйти от мира, боязнью воплотиться.

Тем не менее, символизм М андельш там а отличается от символизма его непосредственных предшественников;

это явно символизм упадочный, переходной, скорее взя­ тый напрокат, чем пережитый. М андельш там не претен­ дует, как Блок или Иванов, вести «a realibus ad realiora». Иде­ альная роза отсутствует в стихах М андельш тама, но нет еще в них и конкретны х роз. Символисты и их учителя, Соловьев и'Тютчев, могли себе позволить не верить «об­ манчивому миру», так как перед ними в редкие, но бла­ ж енны е минуты откры вался потусторонний мир. Символисты были по природе и по призванию тайнозрителями. У М андельш тама ничего подобного: «безжизненный»

небесный свод непроницаем, ему не удается «преодолеть уз земного заточения» (158), отчего он вы нуж ден их при­ нять. Всё как бы готово, чтобы вневременность уступила место времени, чтобы музы ка наш ла соответствующее се­ бе вы раж ение в слове... Запоздалы й символист предве­ щает будущего акмеиста.

Прежде чем стать школой, прежде чем найти себе на­ именование, что прошло не без споров, — «кларизм» Кузмина и «адамизм» Городецкого были отброшены, акмеизм был спонтанным и логическим «преодолением»8символиз­ ма: новое поколение поэтов, уставшее от метафизических туманов и от презрения к творению, создало в 1911 году «Цех поэтов», избрав в качестве синдиков Н.Гумилева и Б.Городецкого, а секретарем Анну Ахматову. Блок почтил первое заседание своим присутствием. К весне 1912 года, на заседании, имевшем место на квартире Н.Гумилева, «акмеизм был решен»1 В октябре того ж е года появился '.

недолговечный орган цеха «Гиперборей»1. В январе 1913 года, в роскошном журнале литературы и искусств «Апол­ лон», который до того времени служ и л скорее трибуной символизма, Гумилев и Городецкий опубликовали к а ж ­ дый свой м аниф ест акмеизма. Гумилев, со свойственны ­ ми ему трезвостью и тонкостью, признавал богатство сим­ волистского наследия, но подчеркивал его туп ики ". Го­ родецкий в более полемичном тоне у н ич иж ал предшест­ венников и высокопарно превозносил звериность ново­ го А д а м а 1. В «Бродячей собаке», ночном кафе-театре, где бурлила литературно-художественная ж изнь, Гумилев пытался загладить и исправить излишества и личностные выпады в утверждениях Городецкого1. 3 Возврат на землю: от вечности к истории, от Вечной Ж енственности к м уж ском у началу в человеке, от бес­ плотных духов, будь то ангелы или демоны, к звериной силе, от запредельно-абстрактных сф ер к обыденному, от единства к множеству, от идеи к ее конкретны м проявлениям — таков был путь молодых поэтов, не только по­ ворот в литературе, но и полная перемена — ф и л о с о ф ­ ская, нравственная, религиозная.

Символизм родился в момент исторического упадка и духовной пустыни. Его миссия заклю чалась в том, чтобы восстановить права духа, вновь вдохнуть поэзию в забыв­ ший о ней мир. Н о он не был создан для посюсторонних битв. Исполнив свое задание, символизм распался. А к м е­ изм, родившийся из кризиса символизма, соответствовал нараставш ему н ап р яж ен ию исторических сил. Гумилев возводил начало ф ранцузского символизма к п ор аж е­ нию в Седане. М ы можем сказать про акмеизм, что он по­ явился в России навстречу великим испы таниям X X ве­ ка: 1914, 1917, а для некоторых и 1937 году.

М андельш там обозначил свой разры в с символизмом шестистишьем, лиш енны м сколько-нибудь высоких по­ этических качеств:

Нет, не луна, а светлый циферблат Сияет мне, и чем я виноват, Что слабых звезд я осязаю млечность?

И Батю ш кова мне противна спесь:

«Который час?» — его спросили здесь, А он ответил любопытным: «вечность». (31) В этом стихотворном маниф есте М андельш там вторил Гумилеву и Городецкому. «Вся красота, все свящ енное значение звезд в том, что они бесконечно далеко от зем­ ли и ни с какими успехами авиации не станут ближе», — говорил первый. «Новые поэты... не символисты, потому что не ищ ут в каж дом мгновении окна на вечность», — ут­ верждал второй. М андельш там пользуется репликой Б а­ тю ш кова (относящейся к началу его душевной болезни), чтобы от противного требовать для поэзии право на кон­ кретное и обыденное1. С этого момента его искусство пре­ терпевает коренную, необратимую перемену: время втор­ гается в его поэзию всеми наносами прошедшего и всей новизной настоящ его дня. Н а вопрос любопытных: «Ко­ торый час?» М андельш там решительно отвечает: «Час двадцатого века»1.

Из туманны х далей, из сумеречных лесов, из страны без названия М андельш там переносит нас в Петербург, в определенное место и время, между двумя войнами и дву­ мя революциями, когда Чудовищна, как броненосец в доке, Россия отдыхает тяжело. (42) Время измеряется переменами.

Петербург далеко уж е не п уш ки нский город: «...в туман летит моторов верени­ ца», но Евгений, герой «Медного Всадника», со своими странностями и несчастиями, всё тут как тут, разве что еще более обездоленный:

Чудак Евгений — бедности стыдится, Бензин вдыхает и судьбу клянет. (42) Отброш ен «крест одиноких прогулок». «Поедем в Ц ар ­ ское Село», — зовет он с убеждением своего друга и чле­ на «Цеха поэтов» Георгия Иванова. Н о это приглаш ение к недалекому путешествию, написанное в веселой ф о р ­ ме ф ранцузского рондо — отнюдь не бегство куда-то, а по­ вод, чтобы заф иксировать портреты, яркие иногда до ка­ рикатурности, представителей уходящего обреченного мира: «однодумы генералы», «князь со свитой», «карета / с мощ ами ф рейлиной седой».

М андельш там интересуется в первую очередь самы ми недавними, самыми необычными явлениями новой циви­ лизации, вклю чает их в поэзию еще до их ш ирокого рас­ пространения. Досуг, спорт, туризм — так м о ж н о было бы назвать цикл полусерьезных-полушутливых стихов, в которых М андельш там предстает перед нами как поэт «американизации жизни».

О н приглаш ает нас в «Казино на дюнах», которое пред­ почитает серому пятну природы (33), затем в кинемато­ граф, где при «бешеных звуках затравленного ф ортепь­ яно» мы не без волнения («сердце бьется») смотрим глу­ пую приклю ченческую картину. М ы м ож ем последовать за ним в «American bar», — уже! — где «сияет кюрасо», хо­ тя нас дразнит «сода-виски форт» (174).

Попутно, в беседке, мы приобщ аемся к н еж ной сладос­ ти мороженого. Пародируя одно из самых замечательных стихотворений Батю ш кова («Беседка муз»), Мандельштам воспевает не «алтарь муз и граций», а «мир шоколада» и «булочных граций», от которы х мы получаем «хрупкую снедь». Д аж е «боги не ведают», что вынет продавец из та­ инственного сундука — «алмазные сливки иль ваф л ю с начинкой?». Искусное и тактическое смешение архаиз­ мов высокого стиля (снедь, ведают) с обы денными триви­ альными вы раж ениями (мальчишка, начинка), расхож их образов классической поэзии (румяная заря) с гастроно­ мическими деталями придает этой современной картине квазимифическое значение, предохраненное юмором (63).

Ряд забавных, точных, лаконичны х черт — и навсегда заф иксирована, опоэтизирована двадцатилетняя амери­ канка-путешественница, а в ее лице детская тщета совре­ менного туризма, бестолковое взаимопроникновение культур:

И в Лувре океана дочь Стоит, прекрасная, к а к тополь;

Чтоб мрамор сахарны й толочь, Влезает белкой н а Акрополь.

Не п оним ая ничего, Читает Фауста в вагоне И сожалеет, отчего Людовик больше не на троне. (52) Прош ли те времена, когда «музыкант встревоженный...

с тусклой планеты брошенный подхватывал легкий мяч», ныне мы приглаш ены смотреть на игру в теннис, в совре­ менном бесстильном пригороде, «среди аляповатых дач», моторов, гудков, запаха бензина (51) — но поэт не испы ­ тывает к этой недавно введенной игре ни малейшего эсте­ тического презрения. Наоборот: «слишком дряхлы стру­ ны лир». Оттого:

Золотой ракеты струны Укрепил и бросил в мир Англичанин вечно-юный! (51)

Теннис представлен не как развлечение, а к ак «дар бо­ гов» (выражение из другого стихотворения «Спорт» 1 6 ).

О н — почти религиозное действие, «обряд», во всяком слу­ чае «олимпийский поединок»: спортсмен «легко воору­ женный» уподобляется «аттическому солдату»... Депоэти­ зация общих мест традиционной лирики (сирень пахнет...

бензином), поэтизация тем, еще никем не испробованных и считавш ихся непригодными (спорт), сопоставление яв­ лений из далеких друг от друга миров (теннисмен прирав­ нивается то к поэту, то к воину) — таковы приемы, кото­ рыми пользуется М андельш там, чтобы, противопостав­ ляя себя символистам, раздвинуть границы поэзии.

Стихотворение о футболе преследует ту ж е цель, но на­ талкивается на сопротивление материала. Здесь М а н ­ дельштам еще смелее: он дерзает прибегнуть к библейско­ му образу*, мяч, проникнувш ий в шатер, уподобляется го­ лове Олоферна, над которым, подобно Ю диф и, глумилась толпа «кончиком ноги». Н а этот раз расстояние между тривиальной реальностью (футбол дважды определен как «толстокожий») и трагическим библейским образом слиш­ ком у ж далекое: поэтизации футбола, в отличие от тенниса, не получилось, и М андельш там не включил это сти­ хотворение в сборник, оно осталось эфемерной ж ур н аль­ ной публикацией.

Н о эта неудача (или невозможность: все ли темы под­ властны поэзии?) нисколько не преуменьшает общее вы ­ сокое поэтическое качество всей затеи: сю ж етн ая триви­ альность не ослабила поэтической си л ы 1. Эти стихи се­ м идесятилетней давности н и ск о л ьк о не устарели.

«Testaments» Виллона, писал М андельш там еще в 1910 го­ ду, когда сочинял символистские туманны е стихи, «пле­ нительны уж е потому, что в них сообщ ается масса точ­ ных сведений. Читателю каж ется, что он мож ет ими вос­ пользоваться, и он чувствует себя современником поэта.

Настоящ ее мгновение мож ет вы держать напор столетий и сохранить свою целость, остаться тем ж е «сейчас». Н у ж ­ но только уметь вырвать его из почвы времени, не повре­ див его корней, — иначе оно завянет. Виллон умел это де­ лать» (II, стр. 307).

То, что М андельш там писал о Виллоне, которы й так и остался до конца его учителем, верно о нем самом. О н об­ ладал в вы сш ей степени способностью вы рвать мгнове­ ние и сохранить его непреходящую свежесть.

Попробуем разобраться в этой особенности. В заклю чи­ тельных строках своего мани ф еста Городецкий утверж ­ дал, что акмеисты «...берут в искусство те мгновения, ко­ торые могут быть вечными»1. М андельш там таким акме­ истом и был. К а к никто, он умел вы брать вечное мгнове­ ние, схватить его специф ичность, именно то, что в нем преодолевает мгновенность; одновременно, со свойствен­ ным ему чувством юмора, избегал абсолютизировать мгновенье, тем самым предохраняя его для будущего: тен­ нис, кинематограф, американка, «American bar» так ж е ж и ­ вы сегодня — если не больше, — чем полстолетия тому на­ зад.

Все нами упомянутые стихи относятся к 1912-14 гг. П о­ сле этого периода, поэзия Мандельш тама углубляется, от­ нош ения между субъектом и объектом осложняются;

поэт избегает посвящ ать стихи одной теме, притом взя­ той из внешнего мира. К а к у Виллона, его стихи будут со­ общ ать попутно, какова бы ни была их тема, массу точ­ ны х сведений о всем том новом и необычном, что прино­ сит с собой река времен.

1914 год — рубеж века: им начинается «не календарный, настоящ ий двадцатый век» (Ахматова), а век апокалип­ сических перемен. Н ачавш аяся было цивилизация досуга и потребления надламывается, и в России у ж е не возоб­ новится. У поэтов постепенно тематика расш иряется и углубляется. Гумилев идет добровольцем на войну и вос­ певает «страшный и светлый час» наступления. А хм ато­ ва готова всё отдать — «и ребенка и друга / и таинствен­ ный песенный дар».

Чтобы туча над темной Россией Стала облаком в славе лучей.

Блок лиш ь отдаленно слышит, как «военною славой за­ плакал рожок». В ож идании грядущ их великих потрясе­ ний его муза пока остается чуж да истории. Мандельштам реагирует на войну не то чтобы вяло, но как-то со сторо­ ны, не как участник, а как сторонний наблюдатель: «В П ознани и Польш е не всем воевать, своими глазами вра­ га увидать». Его пораж ает, что «впервые за сто лет» на его глазах «меняется таинственная карта» Европы. М а н ­ дельштам, по причинам не совсем ясным, недолюбливал Англию, вероятно, считая ее недостаточно европейской.

С ою з А н глии с Россией, вставш их обе на защ иту Европы-Эллады, цивилизации против варварства, занимает его воображ ение не меньше, чем разруш ение Реймского собора.

В общем патриотическом порыве он призывает поляков к солидарности, славит «великорусский держ ав­ ный лик» павш его на поле брани «богатыря»:

Разве Россия не белый рай И не веселые н а ш и сы ны ?

Радуйся, ратник, не умирай В нуки и правнуки спасены! (511) Н о затянувш аяся война становится всем чуж ой. В я н ­ варе 1916 года М андельш там пиш ет оду «Зверинец», в ко­ торой мечтает о восстановлении мира.

В ойна — оскорбле­ ние н ачавш емуся столетию, и в ней повинны все:

Германец выкормил орла И лев британцу покорился, И галльский гребень появился И з петушиного хохла.

В этом перечне М андельш там не говорит о России, то ли из осторожности, то ли по убеждению. В этой войне Россия, заступивш ись за маленькую державу, была ме­ нее виновна, чем другие. Россия упоминается позж е в об­ разе «ласкового медведя», в той части оды, где речь идет о том, чтобы всем сообщ а «для войны построить клеть».

О су ж д ая Италию за вступление в войну, которая ей не к лицу, М ан дельш там мечтает о золотом веке, когда В зверинце заперев зверей, М ы успокоимся надолго, И станет полноводней Волга, И рейнская струя светлей. (83) В ночь нового 1917 года, в «Привале комедиантов», за­ менившем к тому времени «Бродячую собаку», М андель­ ш там читал эту оду в еще более п ациф истском варианте (утерянном?), что привело в восторг социалистов-революционеров1. Эсеры как будто единственная политическая партия, с которой у М андельш тама бы ла близость: по крайней мере все его стихи-отклики на события 17-го го­ да появлялись в их печатны х органах («Новая жизнь», «Воля народа», «Страна» и т.д.).

МАНДЕЛЬШТАМ И РЕВОЛЮЦИЯ

Тщ етно искать в поэзии М андельш тама единообразно­ го отнош ения к событиям 17-го года. Да и вообще, опре­ деленные политические мнения встречаются у поэтов ред­ ко: они воспринимаю т реальность слиш ком по-своему, особым чутьем. В отличие от мыслителей, недоверчиво от­ несш ихся к Февралю и единодушно осудивших Октябрь, поэты реагировали по-разному и часто противоречиво.

М андельш там считал противоречивость непременным свойством лирики. «Лирический поэт, — писал он в очер­ ке о Виллоне, — по природе своей — двуполое существо, способное к бесчисленным расщ еплениям во имя внут­ реннего диалога». Но ни в ком так ярко не сказался этот «лирический гермафродитизм», как в самом М андельш та­ ме, «внутренний диалог» продлится у него всю ж изнь, но по отнош ению к государству он будет постепенно тяго­ теть к единству голоса и превратится в прямую тя ж бу с властью.

М е ж д у 1917 и 1925 годами мы мож ем р асслы ш ать в по­ эзии М андельш тама несколько противоречивых голосов:

тут и роковые предчувствия, и резиньяция, муж ествен­ ное приятие «скрипучего поворота руля», и все более ще­ мящ ая тоска по ушедшему времени и золотому веку, и ут­ верждение примата духовных ценностей над социальны ­ ми переменами.

В первом стихотворении, навеянном ф евральскими со­ бытиями, М андельш там прибегает к посредству истори­ ческого символа: коллективный портрет декабриста, со­ единяющ ий черты античного героя, немецкого романти­ ка и русского бар и н а1, несомненно, дань бескровной ре­ волюции:

Тому свидетельство языческий Сенат — Сии дела не умирают.

Н о у ж е проскальзывает беспокойство за будущее:

Ещ е волнуются ж ивые голоса О сладкой вольности гражданства!

Но жертвы не хотят слепые небеса:

Вернее труд и постоянство. (94) Этому тревожному чувству суждено было вскоре оправ­ даться. Гибель эсера, комиссара Линде, убитого толпой взбунтовавшихся казаков, вдохновила М андельштама на гневные стихи, где «октябрьскому временщику» Ленину, готовящ ему «ярмо насилия и злобы», противопоставля­ ются образы чисты х героев — Керенского (уподобленно­ го Христу!) и Линде, «свободного граж данина, которого вела Психея»2.

И если для других восторженный народ Венки свивает золотые — Благословить тебя в далекий ад сойдет Стопами легкими Россия. (142) Ахматова, в отличие от больш инства поэтов, ни на ми­ нуту не соблазнилась опьянением свободы: за «веселым, огненным мартом» (3.Гиппиус) она предчувствовала ро­ ковой исход похмелья.

О бращ аясь к современной Кассан­ дре, М андельш там восклицает:

И в декабре семнадцатого года Все потеряли мы, любя...

— (95) и, в свою очередь, становясь глаш атаем бедствий, пред­ рекает будущую трагическую судьбу «царскосельской ве­ селой грешнице»:

Когда-нибудь в столице шалой, Н а скиф ском празднике, на берегу Невы, При звуках омерзительного бала Сорвут платок с прекрасной головы.

К а к столькие в среде русской интеллигенции, М андель­ ш там обращает взор надежды на Церковь, наконец осво­ бодившуюся от тяж елой опеки государства2. О н отзы ва­ ется (случай, пож алуй, единственный в поэзии того вре­ мени) на первый с XVII века поместный Собор Русской Православной Церкви, приветствует новоизбранного пат­ риарха, «надевшего на себя митру мрака», и посвящ ает тревож ны е стихи бывш ему председателю Религиозно­ ф илософ ского общества, А.В.Карташ еву, ставшему при Временном правительстве министром культов, а при боль­ ш евиках брош енному в тюрьму.

М андельш там поразительно схватил и передал самые характерные черты этого яркого общественного деятеля, каким мы его знали в эмиграционный период: «левит сре­ ди священников» (Карташев, по причинам каноническим, так и не принял сана, хотя и происходил из духовного зва­ ния), вдохновенный оратор, употребляющий архаические обороты речи, наконец, — и эта второстепенная деталь не ускользнула от зоркого взгляда поэта, — его особенная любовь к утрени Великой Субботы, стихиры которой да­ ж е пелись на его отпевании:

Он с н ами был, когда на берегу ручья М ы в драгоценный лен Субботу пеленали И семисвещником тяжелым освещали Ерусалима ночь и чад небытия. (100) Реакция М андельш там а на Революцию, к ак мы видим, состоит из разнородных откликов, отличается ф рагм ен ­ тарностью и как бы отраж ает хаотичность самих собы­ тий. Н о постепенно его видение расширяется. Поэт пре­ одолевает напор мгновения и старается проникнуть в тай­ ну времени. В новой манере свящ енного косноязы чия и повтора заклинательны х клю чевы х слов, отягченны х скрытым смыслом, М андельштам возвещает конец Петер­ бурга. В этом символе имперской России М андельш там видит гибель эпохи. Ему всегда казалось, что «в Петербурге обязательно долж но случиться что-нибудь очень пыш ное и торжественное» (И, стр. 51).

В 1916-м, за два го­ да до событий, он уж е пророчествовал:

В Петрополе прозрачном м ы умрем, Где властвует над нами Прозерпина. (89)

Л ичны й момент теперь отстраняется: Прозерпина вла­ ствует над всем Петербургом. Стихи звучат как заупокой­ ная ектенья, как магические ф ормулы, которыми поэт старается заклясть судьбу.

Смерть Петербурга — Петрополя (это поэтически-пушкинское название города вы являет его вневременную сущность) наделяется космическим характером:

П розрачная весна над черною Невою Сломалась, воск бессмертья тает.

О причинах катастр оф ы М андельш там говорит глухо.

«Блуждаю щ ий огонь» первой стр оф ы превращ ается во второй в «земные сны», а в третьей становится «чудовищ­ ным кораблем», который несется, «крылья расправляя».

О браз рока, надвигаю щ ейся истории, звезда, светящ ая человечеству, или огонь с неба — не все ли равно, ибо так или иначе «Петрополь умирает»?

М андельш там покидает вы мираю щ ий город и задерж и­ вается на несколько месяцев в новой столице, Москве, где как будто пользуется расположением какого-то кремлев­ ского знатного лица. Здесь, в мае 1918 года, как раз в тот месяц, когда исчезают эсеровские ж урналы, последние остатки былой свободы печати, М андельш там пишет свою знаменитую оду «Сумерки свободы».

Н а смену мировому плакальщ ику приходит голос мужа, человека, осознаю щ его свою стойкость и нравственную силу. Акмеизм проявляется в этих стихах не только как «литературное течение, но и как течение нравственное в русской истории» (II, стр. 25). В глазах М андельш тама ж алк и й нигилизм символистов навсегда преодолен. «Об­ щ ественный паф ос русской поэзии до сих пор поднимал­ ся только до «гражданина», но есть более высокое н ач а­ ло, чем «гражданин», — понятие «мужа»....Идеал совер­ ш енной муж ественности подготовлен стилем и практиче­ скими требованиями наш ей эпохи. Все стало тяж елее и громаднее, потому и человек должен стать тверже, так к ак человек долж ен быть тверж е всего на земле и отно­ ситься к ней, как алмаз к стеклу» (там же).

М андельш там отказывается от пассивного восприятия революции: он как бы дает на нее согласие, но без иллю ­ зий. Политическая тональность — впрочем, у М андель­ ш там а она всегда вторична — меняется. Ленин у ж е не «октябрьский временщик», а «народный вождь, который в слезах берет на себя роковое бремя» власти. Ода слу­ ж и т продолжением плачу над Петербургом, она воспро­ изводит динамический образ идущего ко дну корабля, но и ему отвечает. О н а — н а п р я ж е н н ы й лирический диалог двух почти не отличимых голосов.

По примеру п у ш ки н ­ ского «Пира во время чумы» М андельш там строит свое стихотворение на контрасте немыслимого прославле­ ния:

Прославим, братья, сумерки свободы, — Великий сумеречный год.

Прославим власти сумрачное бремя, Ее невыносимый гнет. (103) Прославляется непрославимое. Встающ ее солнце — не­ видимо: оно скрыто ласточками, связанны ми «в легионы боевые», «лес тенет» обозначает упразднение свобод.

Центральный образ «корабля времени» — двойственен, он идет ко дну, в то время как земля продолжает плыть. М а н ­ дельштам принимает «огромный неуклю ж ий, скрипучий поворот руля» из «сострадания к государству», как он объ­ яснит впоследствии, из солидарности с этой землей, ког­ да бы ее спасение стоило «десяти небес».

Несмотря на эту двойственность и неясность, ода вно­ сит новое измерение в русскую позию: активное отноше­ ние к миру независимо от политической установки, не­ кий нравственный императив: «мужайтесь мужи»2. М а н ­ дельштам отдал должное огромности происшедших собы­ тий, но, в отличие от символистов, отказался их идеали­ зировать.

Тем временем политическая ситуация деградировала, материальные условия становились невы носимы ми и многие представители интеллигенции стали искать при­ беж ищ е на юге России. Начинается эра расставаний, ко­ торая и в личной ж и зн и М андельш тама, и для всей стра­ ны уж е не будет знать конца.

М андельш там обессмертил ее заклинательны м двусти­ шием, которое столькие потом применили к своей судь­ бе:

Кто может знать при слове — расставанье, К а к а л нам разлука предстоит. (104) Расставание с родным городом, с близкими предпола­ гает и новые — часто хрупкие — встречи: в Киеве, где со­ бралось много столичны х писателей, М андельш там по­ знакомился с молодой художницей, Надеж дой Хазиной, которая через несколько лет станет подругой всей его ж изни. Н о междоусобица захваты вает и Киев. М андель­ штам расстается с Надеждой Хазиной и ищет дальнейшее убеж ищ е в каменистой Тавриде, в Коктебеле, подле М а к ­ симилиана Волошина. Пока бушует граж данская война, работая на кры м ских виноградниках, М андельш там от­ ходит от злобы дня (если не считать методического опи­ сания Феодосии при Врангеле), противопоставляя ей вневременность поэзии и религиозной веры.

В К р ы м у он прославляет бескорыстность поэтического творчества и вновь мечтает о золотом веке:

Где только мед, вино и молоко, Скрипучий труд не омрачает небо, И колесо вращ ается легко. (105) В К р ы м у поэзия М андельш там а становится еще опре­ деленнее христианской и находит себе опору по ту сто­ рону времени (107). Сборник «Tristia» заканчивается про­ славлением православной литургики, панихид, молебнов, и в первую очередь великих сл уж б Страстной Пятницы в Исаакиевском соборе в Петербурге (107).

Именно потому, что он погружается в глубинные, надисторические слои времени, М андельш там не соблазняет­ ся эмиграцией:

Недалеко от Смирны и Багдада, Но трудно плыть, а звезды всюду те же. (111).

Не дожидаясь неминуемого падения Кры ма, М андель­ ш там вместе с Эренбургом перебирается в меньш евист­ скую Грузию. Оттуда он возвращ ается в разоренны й Пе­ тербург, где старается приспособиться к новы м услови­ ям, без большого успеха2. Если ему удается кое-как за­ работать себе на ж изн ь переводами, то и его поэзия, и все его вкусы остаются совершенно ч уж ды м и оф ициальной государственной линии.

ПЕРЕЛО М ВЕКА

Вдохновение слабеет. С 1921 по 1925 год М андельш там сочинил всего лиш ь стихотворений двадцать, образую ­ щ их своеобразный цикл, в котором обновляются и темы, и вы раж ения. Цикл этот знаменует собой поворот в его творчестве: с него начинается та тяж ба, которую время предъявляет поэту, или, обратно, которую поэт предъяв­ ляет времени.

Две основные темы в нем преобладают: угасание гар­ монии и смертельная рана века.

Первое двустишие стихотворения, открывающ его цикл, гласит без обиняков:

Нельзя ды ш ать, и твердь к иш и т червями, И ни одна звезда не говорит. (125)

В феврале того ж е 21-го года, в своей речи, посвящ ен­ ной 83-летию со дня смерти П уш кина, Блок заявил: «По­ эт умирает, потому что ему ды шать нечем»2. «Уходя в ноч­ ную тьму», автор «Двенадцати» предостерегает новых ч и­ новников от посягательства на этот раз не на «ребяче­ скую свободу либеральничать, но на творческую свобо­ ду, на тайную свободу, необходимую поэту для освобож ­ дения гармонии». Присутствовал ли М андельштам на этой исторической речи? М ы не знаем с точностью, хотя в те месяцы он находился в Петербурге. Т а к или иначе, манделыитамовское «нельзя дышать» на полпути творческой карьеры перекликается с блоковским «дышать нечем» пе­ ред началом его агонии. Уходящ ий символист и утве рж ­ даю щ ий себя акмеист соединились в общем согласном свидетельстве.

В этом первом программном стихотворении М андель­ ш там вспоминает концерты классической музыки, кото­ рые завелись в начале века в стеклянном холле Павлов­ ского вокзала и о которых он так красочно-тонко н апи­ сал в «Шуме времени». В стихах — это сон, и, как часто бывает в снах, М андельш там видит, что пришел слишком поздно: музы ка еще слышна, но она «звучит в последний раз».

И впервые в творчестве М андельш тама появляет­ ся тема страха:

Я опоздал. Мне страшно. Это сон.

М андельш там передает невозмож ность гармонии лер­ монтовским образом космической музыки, но наделяя его отрицательным знаком. У Лермонтова в ночной тишине «звезда с звездою говорит». У М андельш тама — обратное, «ни одна звезда не говорит», космическая гарм ония на­ рушена. Н ачав со скрытого упоминания блоковского «удушия», не имеет ли М андельш там в виду в этом сти­ хотворении и трагическую смерть поэта-друга Н иколая Гумилева? Только к нему мож ет относиться вы раж ение «на тризне милой тени». Т аки м образом мы имели бы здесь плач по обоим поэтам, р асш и р яю щ ий ся до плача о всей поэзии.

В цикле наблюдается напряж енны й внутренний диалог.

П ризы вая Бога в свидетели — все в том ж е первом сти­ хотворении, — М андельш там удостоверяется: «...есть му­ зы ка над нами».

Н о в соседних стихах (132) он у ж е сомне­ вается:

И подумал: зачем будить Удлиненных звучаний рой, В этой вечной склоке ловить Эолийский чудесный строй!

«Какая боль... для племени ч уж ого / Н очны е травы со­ бирать» (141). Поэзия как бы «уворована» у века, которо­ му она не нуж на.

Чтобы выжить, поэзия долж на пройти через распад сво­ их составных частей: «розовой крови связь» и «травы су­ хорукий звон» — два взаимодополняю щ их образа, озна­ чающих: первый — источник, а второй — завершение вдохновения, — долж ны будут распроститься: первый «скрепится», а второй уйдет «в заумны й сон». Эти смелые метаф оры объявляю т целую программу: одни стихи от­ ныне будут звучать как вызов или окрик, другие обрас­ тут заш и ф р ован н ы м язы ком (как, например, «Гриф ель­ ная ода» [137D. Один советский критик справедливо от­ метил «развал» акмеизма: «Гумилев умер, А хм атова мол­ чит, М андельш там «Грифельной одой» пошел по новому пути»2. Трагическая гибель Гумилева, казненного за «противогосударственный заговор» через неделю после смерти Блока, вы нуж денная немота Ахматовой (если она и писала, то в стол), новая заш и ф р ован н ая манера М а н ­ дельштама — по-разному отображают, до чего бы ла дове­ дена поэзия при новом режиме. Нам возразят, что мы име­ ем тут дело только с акмеистами и с определенным родом поэзии. Но самоубийство Есенина в 1925-м, а пятью года­ ми п озж е тот ж е поступок М аяковского показывают, что акмеисты первые поняли и испытали на себе новы й ста­ тус поэзии, «единой и неделимой», по в ы раж ен ию Блока.

«Гриф ельная ода» обязана заглавием и центральным образом последнему звену в творческой ж и зн и Д е р ж а­ вина. За два дня до смерти, 16 ию ля 1816 года, Держ авин нацарапал на грифельной доске восемь строк о бреннос­ ти всего земного перед натиском времени. Д аж е самое прочное — «звуки лиры и трубы», т.е. искусство, — и то «общей не уйдет судьбы» и «вечности жерлом пожрется».

М андельш там не раз приводил и комментировал эти строчки в критических статьях, видя в них лейтмотив ре­ лятивизма всего X IX столетия: «А если что и остается...»

(II, стр. 276-277).

В витиеватых строках «Оды», перегруж енной с л о ж н ы ­ ми, не легко поддающимися расш ифровке, метафорами, М андельштам ставит вопрос о хрупкости художественно­ го творчества при новых политических условиях.

Несколькими годами раньше, в другой оде, посвящ ен­ ной поэзии, Мандельш там сравнил лиру с черепахой, ко­ торая Лежит себе на солнышке Эпира, Тихонько грел золотой живот, — образ творчества бескорыстного, независимого, райско­ го, которое никто и ничто не мож ет наруш ить.

В «Гри­ ф ельной оде» мы имеем обратную ситуацию:

День выметен с позором И ночь-коршунница несет Горящий мел и грифель кормит.

М андельш там возвращ ается к у ж е использованному лермонтовскому образу, добавляя к нему, из того ж е сти­ хотворения, образ кремнистого пути: «звезда с звездой мо­ гучий стык», но и у «кремней могучее слоение», — им, твер­ дым, сопротивляю щ им ся материалам противостоит ж и ­ вительное, но и разруш ительное действие «воды проточ­ ной», «точащ его времени». Процесс творчества изменил­ ся, во всяком случае, ослож нился. О тны не это в основ­ ном «ночное» занятие, поэт меняет «шум на пенье стрел», «строй» на «трепет гневный». М у за его, еще недавно мир­ ная и беззаботная, становится воинственной под давле­ нием страха.

В «Оде» трудно отделить общ еф илософ ские р ассуж де­ ния о природе творчества от тяж ел ы х обстоятельств но­ вы х дней, но та к ж е и от нарож даю щ егося личного субъ ­ ективного кризиса.

М андельш там сомневается в цельнос­ ти своего призвания: «Кто я?» — спраш ивает он и отве­ чает:

Не каменщ ик прямой, Не кровельщик, не корабельщик, Двуруш ник я, с двойной душой.

Я ночи друг, я дня застрельщик.

Является ли это раздвоенное состояние исконны м для поэта, который, в отличие от обы кновенного строителя с определенной утилитарной целью, вовлечен в куда более слож ны й творческий процесс, протекаю щ ий на таи н ­ ственной глубине не только личного, но и космического сознания? К а к сделать твердой мгновенную запись?

Н о не взята ли под подозрение релятивистским духом века сама ф ун кц и я поэта? М андельш там, своеобразны й

Фома, сомневается в реальности искусства и хочет:

вложить персты В кремнистый путь из старой песни.

Трагическое противоборство дня и ночи, тьмы и света, кремня и воды — лиш ь частное, индивидуальное прелом­ ление более общего факта: роковой ломки века. Блок счи­ тал, что со смертью П уш кина кончилась единственная ве­ ликая культурная эпоха X IX века. К лан яясь перед смертью пуш кинском у дому на Сенатской площади, Блок показы вал, что вторая культурная эпоха, возрож дение X X века, та, что он собой прославил, тож е подош ла к кон ­ цу. Револю ция разметала оба поколения символистов.

Больш инство из них находит прибеж ищ е в религии: С ер­ гей Соловьев делается свящ енником (затем даж е еписко­ пом в католической церкви), Эллис-Кобы линский нахо­ дит себе прибеж ищ е в католическом монасты ре и в Рос­ сию не возвращ ается, 3.Гиппиус, Вячеслав И ванов эми­ грирую т и становятся 'каж ды й по-своему церковниками (Иванов в далеком от русской эмиграции Риме переходит в католичество), Белы й и Волош ин, больш е чем когдалибо, п огр уж а ю тся в антропософ ию. О дин Брю сов, наи­ более литературнР-академический из всех, с поразитель­ ной легкостью приспосабливается к новому строю.

Блок и в этом вы ш е всех своих соратников и современников:

он вступает в противоборство с историей и умирает от ее ударов.

У М андельш тама — иная судьба. О н принадлеж ит к дру­ гому поколению (на десять лет молож е младш их симво­ листов), еще не заверш ивш ем у свой поэтический путь, чувствую щ ему в себе еще достаточно нравственны х и ду­ ховны х сил, чтобы помериться с историей. М андельш там ощ ущ ает не столько смерть эпохи, сколько ее медленную агонию, не собственно конец, а именно роковой перелом.

Это чувство М андельш там вы разил в прекрасном стихо­ творении «Век», целиком построенном вокруг централь­ ного и м ногозначного образа хребта со всеми разновид­ ностями этого слова или его эквивалентами.

Век подобен зверю, которому перебили хребет. Ж и зн ь еще будет длиться, но уж е ущ ербленная, обреченная: раз­ вязка уж е разы гранной трагедии.

И еще набухнут почки, Брызнет зелени побег, Н о разбит твой позвоночник, М ой прекрасный, ж алкий век.

И с бессмысленной улы бкой Вспять глядишь, жесток и слаб, Словно зверь, когда-то гибкий, Н а следы своих же лап. (135) О бразны й подход ко времени двоится во внутреннем диалоге. То век предстает как страш ны й властелин, от ко­ торого некуда бежать, то как разбитая, несчастная ж ер т­ ва.

М андельш там ощ ущ ает острую недостаточность во­ круг себя:

–  –  –

Порой ему каж ется, что время его реш ительно обогна­ ло: поэт лиш ь «довесок преж де вы нуты х хлебов» (130).

Но с не меньш ей реш ительностью, даж е с вызовом, он отка­ зы вается от всякого современничества, ставит себя над временем (141):

Нет, никогда ничей я не был современник, Мне не с руки почет такой.

И в то ж ё время он полон сы новней неж ности к веку, отож дествляет себя с ним. Именно в потерянности и над­ ломленности поэт и век составляю т одно. Сы новнее чув­ ство получит свою награду, так как к млеющей руке стареющего сына он [век], умирая, припадет.

Противоречие здесь каж ущ ееся. «Современничество» с эпохой возм ож но только ценой сделки с совестью.

Тема совести, переданная при помощ и классического образа снега с его девственной чистотой, или более неож идан­ ного и богатого образа соли (целый пучок чувственны х ассоциаций, затрагиваю щ их и зрение, и вкус, и осязание) проходит почти через все стихотворения:

И, словно сыплю т соль мощеною дорогой, Белеет совесть предо мной.

М андельш там не раскры вает, в чем состоит требование совести, но не трудно догадаться, что речь идет о корен­ ном ж изненном выборе меж ду лож ью, обеспечиваю щ ей благосостояние и ж изнь, и правдой, означаю щ ей нищ е­ ту, голод и, возм ож но, в итоге — саму смерть.

М андельш там не только разм ы ш ляет над разбиты м ве­ ком, он, к тому ж е, — и этим он и хочет принадлеж ать сво­ ему времени — воспевает «глиняные обиды», человека, мечтаю щ его о минимуме благобы тия, о тепле овечьей ш куры или ночного трамвая, о некогда простых, а теперь недоступны х радостях еж едневной жизни:

Я все отдам за жизнь, мне так нуж н а забота, И спичка серная меня б согреть могла.

(127) Ж ал остн ая просьба, берущ ая за душ у своей последней простотой (ведь нет предмета более обыденного, чем сер­ ная спичка!), заканчивается упоминанием о бдительной совести, преграж даю щ ей путь к благополучию:

Л белый, белый снег до боли очи ест.

М андельш там с грустью возвращ ается мы сленно к прош лому и признается самому себе не то с удивлением, не то с опаской:

А ведь раньш е лучше было, И, пожалуй, не сравнишь, К а к ты прежде шелестила, Кровь, к а к нынче шелестишь. (129) Н остальгия по прош лому, по тому, что было «раньше», проходит в разны х стихотворениях, иногда ненароком.

Т а к в поэтическом описании петербургской зимы:

–  –  –

Разруш ено кустарное ремесло, придававш ее бы ту столько неприхотливой, но сущ ественной красоты...

В стихах М андельш там а о гибели века редко встреча­ ю тся прямы е вы сказы вания. П олитическая тема как та­ ковая начисто в них отсутствует.

Л иш ь в большой оде, оза­ главленной «1 января 1924», где вы сказана вся тревога о будущем, М андельш там касается глухо политико­ социальны х причин своего отнош ения к веку:

Ужели я предам позорному злословью — Вновь пахнет яблоком мороз — Присягу чудную четвертому сословью И клятвы крупные до слез?

Вспоминает ли здесь М андельш там о клятве, данной Герценом и О гаревы м на Воробьевы х горах, или общее обещ ание социальны х мечтателей сл уж и ть народу — не­ сущ ественно. О н ищ ет в своей верности четвертому со­ словию, т.е. народу, объяснение своего двусмы сленного отнош ения к веку.

В начале 20-х годов конечное значение коренного пе­ реворота не было ему еще вполне ясно. «М онументаль­ ность надвигаю щ ейся социальной архитектуры» его со­ блазняла своей внеш ней целесообразностью. О н думал, что она п р и зв а н а ор ган и зова ть мировое хозяйство по п ри н ц и п у «всемирной домашности», он льстил себе н а ­ деждой, что «гуманистические ценности только уш ли, спрятались», а не исчезли. Н о в то ж е самое время он бо­ ялся, что, «если подлинное гум ан и сти ческое оправдание не л я ж ет в основу грядущ ей социальной архитектуры, она раздавит человека, к а к А с с и р и я и Вавилон».

«Что это — кры ло н ад ви гаю щ ей ся ночи или тень родно­ го города, куда мы долж ны вступать?» (II, стр. 352).

В стихотворениях того ж е времени или б л и ж а й ш и х по­ следую щ их годов двойственность остается, но страх и не­ доумение заметно преобладаю т.

П орой — в том п остоян ­ ном внутреннем диалоге, в котором проходит его п оэти ­ ческое творчество, — он п ы тается сам себя успокоить:

Чего тебе еще? Не тронут, не убьют.

(140) О н чувствует, что дана отсрочка, и, тем не менее, в к о н ­ це пути уж е провидит, п ож алуй, впервые, неизбеж ную смерть:

Видно, даром не проходит Шевеленье этих губ, И вершина колобродит, Обреченная на сруб. (129)

Н азр е в а е т чувство обреченности:

Мне хочется бежать от моего порога Куда?

«Бежать некуда». Только «своею кровью» (т.е. жертвой) м ож но «склеить двух столетий позвонки», восстановить и век и время в их цельности.

Н о п о к а еще не ф и з и ч е с к а я смерть опасна, а те меры, которы е будут приняты, чтобы заста ви ть поэзию зам ол­ чать:

Еще немного — оборвут Простую песенку о глиняны х обидах И губы оловом зальют. (140) Это опасение, вы сказанное в ночь нового 24-го года, вскоре оправдается. В 1925 году М андельш там предлага­ ет Госиздату свою новую кн игу стихов, но получает кате­ горический отказ. С этого года, возможно, не без воздейст­ вия этого отказа, начинается пятилетний период молча­ ния. За пять лет из-под его пера вы йдут только две кни­ ж ечки стиш ков для детей и в 1928 году — «Египетская мар­ ка».

В короткой повести М а н д е л ь ш та м р а сска зы в а ет о сво­ ей растерянности. «Страш но подумать, — пиш ет он, — что н а ш а ж и зн ь — это повесть без ф а б у л ы и героя, сделан­ ная из пустоты и стекла, из горячего лепета одних отступ­ лений, из петербургского и н ф л у эн ц н о го бреда» (II, стр.

40). Здесь — определение ж а н р а, повесть без ф аб ул ы, смесь сю рреализм а с автоб и огр аф и ч н остью.

И нтрига «Египетской марки» сведена к минимуму: глав­ ны й герой, П арнок, всегда в бегах — то он идет в п р а ч еч ­ ную, то к парикм ахеру, то к зубном у врачу, то к п ортно­ му. П ар н о к главное, но недействую щ ее лицо: по ходу по­ вести его бытие все более теряет весомость и под конец растворяется в петербургском тумане и бреде. М ы не зн а­ ем даж е, что с ним случилось, разве что в последний ве­ чер «Парнок не вернулся домой обедать и не пил чаю с сухарикам и, которы е он любил, к а к канарейка». Парнок а зам ещ ает какой-то бы вш ий ротмистр, которому удает­ ся пойти с его билетом в оперу, присвоить себе его в и зи т­ ки и лучш ие его рубаш ки; ротмистр без всякого труда из­ бавляется от петербургских чар, преспокойно отбывает в М о с к в у ускоренны м поездом.

Х отя действие повести происходит в 1917 году, именно в 1927 году ж и зн ь М андельш тама п охож а на то, что в ней описывается. Парнок — слегка измененное имя одного из близких друзей М андельш тама, Парноха: ему Мандельш там приписы вает не только собственны е чувства и вы ­ раж ения (мы их затем встречаем в стихах), но и своих зна­ комы х (отца Н и колая Бруни, например), даж е свои дей­ ствия. П арнок в повести вдруг бросается вон от зубного врача, чтобы попы таться спасти ж алкого ж ул и к а от са­ мосуда толпы. В 1928 году, движ им ы й чувством справед­ ливости, М андельш там переворачивает всю М оскву, что­ бы попы таться спасти четы рех банковских чиновников, приговоренных к смерти за плохое ведение дел2. Н о отож ­ дествление П арнока с М андельш тамом не долж но быть слиш ком прямолинейны м. П арнок — это М андельш там, но лиш енны й благодати поэзии, сведенный к обы ватель­ скому образу, раздвоенный, лиш енны й личности, слива­ ю щ ийся со всей массой униж енны х и оскорбленных, раз­ давленны х Петербургом, символом государственной мо­ щи.

П арнок — одна из возм ож н ы х судеб М андельш тама:

«Господи! Не сделай меня похож им на Парнока! Дай мне силы отличить себя от него» (И, стр. 24).

В этом молитвенном восклицании и следует и ска ть пер­ вый толчок к «Египетской марке»: М а н д е л ь ш та м ее н а ­ писал в надеж де преодолеть подстерегаю щ ие его в те го­ ды раздвоение и обезличение.

В 1928 году, благодаря протекции Б ух ар и н а, М а н д е л ь ­ ш там н а короткое время вновь обретает место в ли тер а­ туре. Н акон ец, вы дается р азр еш ен и е н а «Сборник сти ­ хов», зад е р ж а н н ы й с 1925 года. «Египетская марка» п о­ является заодно с предш ествующ ими прозаическими про­ изведениями, «Шумом времени» и «Феодосией». В том ж е году выходит и сборник критических статей, которы й под­ вергается злостным нападкам оф ициальной прессы: кн и ­ га объ явлен а «реакционной и обскурантской». К стихам и к беллетристической прозе подход был более п о л о ж и ­ тельным. Н о п р и ветств уя «взыскательного художника», к р и ти ки отрицали — вопреки тому, что в н а ш и дни стало очевидным, — вся кую связь с современностью. Для них М а н д е л ьш та м был «поэтическим явлением прошлого», а стихи его — «чуждыми злобе дня»2.

ВОЗВРАТ ВДОХНОВЕНИЯ

Н еож иданны й успех появления сразу в одном году це­ лы х трех кн иг оказался без будущего. Н езначительны й литературны й инцидент, которы й в другие, лучш ие вре­ мена, получил бы быстрое разрешение, дал идеальный по­ вод, чтобы поднять против М андельш там а кам панию травли, получивш ую, несомненно, санкцию свыше. М а н ­ дельш там был несправедливо обвинен А.Горнф ельдом в плагиате, подобно тому, как его литературны й двойник П арнок был обвинен кавалерийским ротмистром в кра­ же.

М андельш там ответил на травлю трепещ ущ е-огненны ­ ми, иронически-гневными страницами «Четвертой прозы»:

в ней он излил все свое возмущ ение тем, как обесчестилось и развратилось ремесло писателя: «Чем бы ла наш а м атуш ка ф илология и чем стала... Б ы ла вся кровь, вся непримиримость, а стала псякрев, стала всетерпимость».

(II, стр. 184).

«Fecit indignatio versum»: поэт пробудился в М ан дельш та­ ме к концу его путеш ествия в Армению, осенью 1930 го­ да. К обновляю щ им впечатлениям древней и экзотиче­ ской Армении, библейской, византийской и азиатской вместе, прибавилось общее потрясение от грозны х собы ­ тий: самоубийства М аяковского и опалы Ломинадзе. Вся страна вош ла с первой пятилеткой в активную ф а зу со­ циализма: коллективизация проводится безж алостно, превращ ается в «войну с народом» (по удачному слову Е в ­ тушенко), гибнут миллионы крестьян. Да и в самой пар­ тии начинается крутая расправа. Путеш ествие М андель­ ш тама Пользовалось покровительством секретаря грузин­ ской компартии Г.Ломинадзе. Внезапно Ломинадзе отзы ­ вается в М осквву, за М андельш тамом устанавливается слеж ка2. Вскоре, как он сам вы разился в незаконченных стихах, он будет «насильно возвращ ен в буддийскую М оскву» (237).

«Страх меня берет за р у ку и ведет», — писал М а н д е л ь ­ ш там в «Египетской марке» (II, стр. 41). К а к это ни зв уч и т парадоксально, именно страх, ж утки й страх стал и н ски х времен мощ но приподымает поэзию М ан дельш там а, ж и ­ вотворит ее и преображ ает.

«Я люблю, я уваж аю страх. Чуть было не сказал: ” с ним мне не страш н о” !». П арадокс этот не ш утка и не просто вызов. С трах утробный, но преодоленный — главная те­ ма стихотворений М андельш тама между октябрем 1930 го­ да и сентябрем 1931 года. М андельш там не хочет и не мо­ ж ет м иновать страх: он хочет избы ть его, чтобы овладеть им, пройти целиком через него, чтобы его преодолеть, что­ бы — да простится нам аналогия с пасхальны м гимном православной Ц еркви — страхом страх попрать2. 9 Куда к а к страшно н ам с тобой, Товарищ большеротый мой!

Ох, к а к крош ится н а ш табак, Щелкунчик, дружок, дурак!

А мог бы ж изн ь просвистать скворцом, Заесть ореховым пирогом...

Д а видно нельзя никак. (202) Приведенное семистиш ье, с его характерны ми перебо­ ями ритма, вводит тему страха и то новое мироощ ущ ение, которое овладело М андельш тамом. М еж д у циклом 1921гг. и стихами начала 30-х опять — единство и разрыв.

Единство в том, что поэзией М андельш тама руководят ис­ торические события. Разры в в том, что всё необы чайно проясняется.

Ж а л о б а Горнф ельда, драм ати ческа я р а зв я зк а п уте­ ш е ств и я в Арм ению, р езка я соци ал и заци я стр ан ы под­ тверж даю т п р еж н и е оп асен и я и р ассеи в аю т последние сомнения. К о н ч е н ы внутренний диалог, мучительны е вопрош ания, гадания о будущем. М е ж д у поэтом и временем н а сту п а е т разры в. «Разрыв — богатство, — п и ш ет М а н ­ дельш там жене. — Н адо его сохранить. Н е расплескать».

В новы х сти хах мы не найдем ослож ненного, з а ш и ф р о ­ ванного, заум ного я зы к а 20-х годов, к которому прибега­ ет человек раздвоенны й и потерявш ий самого себя. Т о ч ­ нее, в н утр е н н и й разговор продолж ается, но это уж е не спор: оба голоса не противоречат друг другу, а наоборот, сливаются. П оэт подбадривает себя, увещевает, п р и казы ­ вает.

И м перативы стр аха — категоричны :

Не говори никому, Все, что ты видел, забудь... (201)

Более чем когда-либо М а н д е л ь ш та м о щ у щ а ет свое оди­ ночество: «Я один. Ich bin arm». П роти воп остав ля я себя эпохе, он вновь обретает единство личности. М о л и тв а его усл ы ш ан а: его уж е не сп ута еш ь ни с каки м двойником, вроде П ар н ока. Н а ш е д ш и й себя уж е способен петь пол­ ным голосом. Более того, он познает «мозг, лаву, дно сво­ его гроба».

Тот, которы й п ри зн авался, что «устриц боялся», «на гвардейцев смотрел исподлобья» (222), вдруг проявляет по­ разительную отвагу, становится певцом «кровавой совет­ ской земли», обличает л о ж ь и террор, полонивш ие с тр а ­ ну. Вы здоровевш ий от внутреннего раскола, он мож ет от­ ны не исполнить призвание поэта: лечить других. Х у д о ж ­ ник, который никого не вылечивает, по мнению М ан дель­ ш там а, бесполезен.

Так ое отнош ение к действительности предполагает пол­ ны й р азр ы в с ли тер атур н ы м миром, с ремеслом п и сате­ ля, с оф и ц и ал ьн ой литературой. М ан д ельш там ставит се­ бя вне закона, к а к бы вне литературы: «В ремесле словес­ ном я ценю только дикое мясо, только сум асш едш и й н а ­ рост... Все произведения мировой л и тер атур ы я делю на разр е ш е н н ы е и н а п и са н н ы е без р азреш ен и я. Первые — это мразь, вторые — ворован н ы й воздух. П исателям, ко ­ торые п и ш ут заранее разреш енны е вещи, я хочу плевать в лицо, хочу бить их п ал кой по голове... Э ти м писателям я запретил бы в ступ ать в б рак и иметь детей. К а к могут они иметь детей — ведь дети долж ны за н ас продолж ить, за н ас главнейш ее досказать — в то время к а к отцы з а ­ проданы рябому ч ер ту н а три п околения вперед» (II, стр.

182).

Н о «вот это» и есть «литературная страничка», т.е. под­ ли н н а я литература, та, что п иш ется не чернилами, не ко­ рыстью, а ж и зн ью и кровью.

В н утр е н н и й спор разреш ен, корабли сож ж ен ы, п оэти ­ ческий язы к М андельш там а соответственно меняется. О н стан ов и тся прямым, почти что грубым, н а гр ан и тр и в и ­ альности. В нёкоторы х сл уч а я х М ан д ел ьш там ещ е будет прибегать к за ш и ф р о в а н н ы м стихам, и н стинктивно там, где темы особо опасны, будет употреблять таи нственны е м ета ф ор ы и символы, которы е не та к просто будет р а з­ гадать. Н о этот прием не будет носить систем атического характера. Стихи предельной ясности будут соседствовать с кри п тограм м ам и и позволят их р а сш и ф р о в а ть.

В восторж енны е впечатления от Арм ен и и вкрады ваю т­ ся м рачны е предчувствия. М а н д е л ь ш та м понимает, что поездка в Армению, вероятно, последняя утеха, что встре­ ча с колыбелью христианской культуры — нечаянны й по­ дарок перед роковы м поединком: «предзимнее цветение роз», к а к гласит э п и гр а ф к арм янском у циклу.

Этим объ­ ясняется особая интенсивность впечатлений, произведен­ ны х н а М а н д е л ьш там а «младшей сестрой иудейской зем­ ли»:

Я тебя никогда не увиж у, Близорукое армянское небо, И уже не взгляну прищ урясь Н а дорож ны й ш атер Арарата. (214) В «волосяной музы ке воды» бедной деревуш ки ему слы ­ ш и тся предупреж дение неминуемой беды: он п ы тается ее предотвратить народно-магическими заклинаниями: «чур!

чур меня!». Последние стихи, н ап и сан н ы е в Т и ф л и се, го­ ворят уж е не о девственной арм ян ской природе, а о том уж асе, о той брезгливости, которы е вы зы вает в нем пр и ­ ставленны й к нему ЧИНОВНИК:

Пропадом ты пропади, говорят, Сгинь ты навек, чтоб н и слуху, н и духу.

Старый повытчик, награбив деньжат, Б ы вш ий гвардеец, омыв оплеуху.

Итог, к азал ось бы, ска зочн ого п утеш еств и я более чем пессимистичен: слиш ком резок контраст между благород­ ством древней кул ьтур ы и деградирую щ ей злобой дня:

«...были мы люди, а стали людьё». Д остоинство личности поглощ ено массовым безумием. И от а р м ян ской лазури и глины М а н д е л ь ш та м у остается

Роковое в груди колотье, Да эрзерумская кисть винограду.

У е зж а л М а н д е л ь ш та м незрячим, а в ерн улся всевидя­ щим. Н аси льн ое в озвращ ение (о котором нам екает бро­ дячий стих) было, очевидно, ош еломляю щ им. Встр еча с некогда «блистательным Петербургом», облю бованны м музами, где протекало детство, где зав я зы в ал и сь д р уж ­ бы, а ны не с мертвым городом, о п устош енн ы м м ассовы ­ ми выселениями, позволяет М ан д ельш там у измерить вре­ мя, понять нещадную жестокость, апокалипсический раз­ мах сталинского террора. П оэзия рож дается в нем новая, тр е п ещ ущ ая, д ы ш а щ а я силою, потому что она, по метко­ му слову Бодлера, отны не «идет против факта».

РАЗРЫВ С ИСТОРИЕЙ

«Времена роковой необходимости, — писал ф р а н ц у з ­ ский к р и ти к Габр и ель Б оннур, — ведут за собой времена песен и заклинаний» 3. К ом м ен ти руя эту мысль, другой ф р а н ц у зс к и й критик, Г а е та н Пикон, уточняет: «Чем тяжелее времена бедствий, тем необходимее прибегать к по­ эзии». Ибо поэзия восполняет не только «недостаточность языков» (как полагал М алларм е в спокойствии своего р а ­ бочего кабинета), но и «недостаточность самой исто­ рии»3.

П оэзия М ан д е льш там а становится, в самом буквальном смысле, восполнением недостаточности истории: отсюда ее исключительное значение. Коротенькое стихотворение «Ленинград» еще ярче, чем ар м ян ски й цикл, знам енует собой бесповоротны й выбор, ведущ ий к р азр ы ву с исто­ рическим fatum’oM. С огл асн о младшему итальянском у со­ врем еннику М а н д е л ьш та м а, Д ж узеп п е У нгаретти, «вся­ кий поэт, всякий писатель вовлечен в исторические со­ бытия: подвергая ан ал и зу эпоху, чтобы ее понять, а н а ­ ли зи р уя самого себя по отнош ению к ней, чтобы понять себя, поэт участвует в истории своим усилием вернуть че­ ловеку истоки нравственной ж изни, которые социальные структуры, какие бы они ни были, всегда склонны отр ав­ лять и осуш ать»3.

С л о в а и та лья н ск ого п оэта полностью применимы к М ан д е льш там у: в дни, когда социальны е стр уктур ы н а ­ висли всей своей ф а р а о н и ч ес к о й тяж естью, у М а н д е л ь ­ ш та м а остается «одна забота н а свете»: предохранить и с­ токи ж и зн и от конечного их отравления.

Э ти соображ ения позволяю т лучш е понять мощь, кото­ р ая н ап ол ня ет и п р еоб р аж ает поэзию М а н д е л ь ш та м а (как до того она преобразила его прозу).

В неоконченном или погибш ем стихотворении от 6 ию ­ ня 1931 года М андельш там писал:

Я больше не ребенок.

Ты, могила, Не смей учить горбатого — молчи!

Я говорю за всех с такою силой, Чтоб небо стало нёбом, чтобы губы Потрескались, к ак розовая глина.

О тны не М андельш там уж е не ребенок, каки м он был или хотел быть, за которого его часто принимали. Л уче­ зарно-детская эстетика начала века (мы к ней вернемся) разбилась о камень исторического детерминизма. И скус­ ство не игра. Х уд ож ни к «не играет в ж мурки» с духом.

Играю щ ее искусство имеет пределы, упирается в тупики.

М андельш там еще будет улы баться, озорничать, но и улы бка и озорство уж е будут отягчены смыслом, ибо и они будут торопить развязку. Ребенок в лучш ем смысле станет ш утом, в ш експировском смысле. П ереиначивая русскую поговорку, точнее, возвращ ая ей прямой бук­ вальны й смы сл («горбатого только могила исправит»), М андельш там принимает свою неисправимость, более то­ го, держ ится за нее: природны й горб, не трудно догадать­ ся, и есть его поэтическое призвание, верность велени­ ям духа. П усть молчит разруш ительная смерть, наводя­ щ ая страх: поэт свободен от нее.

Строго говоря, даж е в самы х интим ны х стихах поэт не говорит только от себя: явно или прикры то, он всегда го­ ворит от имени своего времени, своей страны, читателей настоящ их и будущих. Но далеко не всегда дано «говорить за всех». Только вы сш ий поэтический дар и глубочайш ее нравственное усилие это позволяю т. Величие М андель­ ш там а в том, что он получил и осущ ествил этот дар. И п а­ радоксальны м образом говорит он за всех, молчащ их от страха или от неведения, раздавленны х, разучивш ихся говорить, за ж и вы х как за мертвых, как раз тогда, когда сам он — один против всех.

Несколькими годами позж е Ахм атова соединит свой го­ лос с голосом М андельш тама: в «Реквиеме» она свою лич­ ную боль возведет в крик «стомиллионного народа». Н о в самом начале 30-х годов, когда заканчивается порабо­ щ ение литературы, М андельш там действительно один из всех дерзает состязаться с историей. Д уховная мощь, ко­ торая взры вает его поэзию, меняет и ее язык: восполне­ ние уж е не недостаточности, а провала истории, который «выше наш их сил» (ведь в те годы идет геноцид крестьянства), предполагает равное восполнение недостаточнос­ ти язы ка. Этим объясняется игра слов на грани ф а н та ­ стики, которая позволяет М андельш там у заново опреде­ лить песенную силу: небо — небесный свод, становится нёбом — внутренней сводчатостью рта...

Удвоенная песенная мощь, дважды восполняю щ ая и ис­ торию и язы к, рот, пространны й, как небо, проявляю тся в стихотворении «Ленинград», которое М андельш там по­ смел не только написать, но еще и напечатать (по какой непонятной ош ибке цензура его пропустила?) в «Литера­ турной газете» (от 23 ноября 1931 г.). Двустиш ья-анапесты со см еж ны м и м уж ским и риф м ам и звучат ж естко одно­ образно, как погребальны й звон, возвещ аю щ ий гибель города, эпохи, ты сяч личны х судеб. Ды хание поэта сдав­ ленное, зады хаю щ ееся, трагическое, но и победное.

Ленинград Л вернулся в мой город, знакомы й до слез, До прожилок, до детских припухлых желез.

Ты вернулся сюда — так глотай же скорей Ры бий ж ир ленинградских речных ф онарей!

Узнавай же скорее декабрьский денек, Где к зловещему дегтю подмешан желток.

Петербург! Л еще не хочу умирать:

У тебя телефонов моих номера.

Петербург! У меня еще есть адреса, По которым найду мертвецов голоса.

Л над лестницей черной живу, и в висок Ударяет мне вы рванны й с мясом звонок, И всю ночь напролет ж ду гостей дорогих, Шевеля кандалами цепочек дверных. (221) Невольно напраш ивается сравнение со стихотворени­ ем, посвящ енны м Петербургу в 1918 году, в котором М а н ­ дельш там воспевал падение столицы. Н о здесь речь идет уж е не о вневременном Петрополисе, а о ПетербургеЛенинграде: заглавию «Ленинград» и прилагательному «ленинградский» противостоит двойное симметрическое взывание к городу в исконном его названии: «Петербург!»

Нет больш е «страш ных высот», «мерцания звезды» и дру­ гих космических метаф ор, наоборот, город-мученик вры ­ вается в нас, проникает в наш е сокровенное бытие, вплоть до утробного, биологического. Город, с которым по­ эт сроднился до того, что чувствует его в своих п р ож и л­ ках, навевает болезненны е воспоминания детства: при­ пухлы е ж елезы, ры бий ж ир. Детские слезы к ак бы сли­ ваю тся со слезами, которые вы звало в нем возвращ ение в город, оказавш ийся мертвым. Черны е и ж елты е крас­ ки, привы чны е у М андельш там а в описании еврейской семейной среды и П етербурга (семья и город в его подсо­ знании до некоторой степени слиты), сгущ аю тся вплоть до того, что становятся материей: деготь, ж елток.

Тор оп ли вость зловещ ей встречи («скорей же» повторе­ но дважды) ведет к центральном у заявлению четвертого двустиш ья: «...я еще не хочу умирать».

Это заявление перекликается с пуш ки н ским «но не хо­ чу, о други, умирать», однако тональность его иная. У П уш кин а это интимная дума, см ягченная друж бой и меч­ той о возм ож ной любви; подлеж ащ ее отсутствует и пере­ несено на утверж дение ж изни: я ж и ть хочу. У М андель­ ш там а призы в Петербурга в качестве свидетеля придает заявлению общ ественно-магический характер. В строке каж дое слово сущ ественно: как ярко вы раж енное под­ леж ащ ее, так и наречие «еще», означаю щ ее, что в какоето определенное, им самим вы бранное время М андель­ ш там даст свое согласие на смерть. Тут нет отказа от смер­ ти, но ж елание превратить насильственную смерть в до­ бровольны й подвиг. Гумилев, вгляды ваясь в неизбеж но трагический исход человеческой ж изни, заявлял несравненное право Самому выбирать свою смерть.

М а н д е л ь ш та м следует этому призы ву. Н о речь идет уж е не об образе смерти, а о ее сроках. И зб еж ать н аси ль­ ственной смерти, М андельш там это знает, «нельзя никак».

Н о вы б р ать самому время смерти и тем самым овладеть ею — зависит от него. Тем а эта станет центральной в «Мо­ сковских стихах». Позж е, в Воронеж е, п о щ а ж е н н ы й м яг­ ким приговором, оставш ийся в ж ивы х после двойного по­ к уш е н и я на самоубийство, М а н д е л ь ш та м с некоторы м удивлением п ок ори тся ф а к ту : «Еще не умер я». Н о здесь, в стихах к Ленинграду, звучи т вызов и зв уч и т тем тр а ги ч ­ нее, что он обусловлен смертью: М а н д е л ьш та м находит­ ся в каком-то «адском круге», где то н к а я чер та отделяет мертвых от ж ивы х. Что значит, что он по адресам «най­ дет мертвецов голоса», к а к не то, что, не со гл аш а я сь с их исчезновением, он в свое время последует за ними, но доб­ ровольно, в поры ве нравственного усилия?

Последние два д вусти ш и я ж и в о п и су ю т террор в его ф а н та см а го р и ч н о сти. Ч ер н ая лестница — это, п ож алуй, не задние черны е ходы, а те стр аш н ы е петербургские лестницы, некогда описанны е Достоевским... К то вы рвал звонок: тот, кто не дозвонился до мертвецов, или полицей­ ские, приш едш ие с очередным ордером н а арест, и к ото­ рым не откры ли? «Дорогие гости» — те, кого уж е не до­ ж даться, или, в ироническом смысле, та ж е полиция, ко ­ торую подж идаю т к утру? Зачем вы би рать то или иное значение? Д верная цепочка в кош м ар н ом мире ночного стр аха — п ревратилась в кандалы. Э т о т нам еренны й сдвиг позволяет М а н д е л ь ш та м у оп и сать террор одновре­ менно изнутри и снаруж и, с точки зрения того, кто пошел р а зы ск и в а ть друзей, к а к и того, кто п р и таи л ся у себя дома.

З ак ли н ател ьн ы е стихи к Л ен и н гр ад у входят в неболь­ ш ой цикл, состоящ ий из четы рех стихотворений, объеди­ н енны х темой возвр ата в родной город и бегства из него.

Самодовлею щ ее трехстиш ье (форма в русской поэзии весьма редкая, н аскол ько нам известно, употребленная ли ш ь р аз Ахм атовой в «Чётках») представляет собой про­ сительную молитву, единственную во всем поэтическом творчестве М ан д ельш там а:

Помоги, Господь, эту ночь прожить:

Я за ж изнь боюсь — за Твою рабу — В Петербурге ж ить — словно спать в гробу. (223) Предельная ясность сочетается здесь с предельной кр ат­ костью. М у ж с к и е окон чан и я звучат погребально. М ы на пределе ж и зн и и искусства. Есл и верно, что ж и ть в П е­ тербурге — то же, что сп ать в гробу, то остается только молиться Б огу и бежать.

Бегство из Л енинграда М ан д ель­ ш там описал в восьми стр ока х с м уж ски м и о к о н ч а н и я ­ ми, но н а п и с а н н ы х н а этот р а з хореическим размером:

они ды ш ат тем ж е страхом, но уж е не торж ественны, а обыденно-интимны. Географ ическое пространство с у ж а ­ ется до кухни: последний перекус, последние проявления у ю та и домаш ности перед бы стры м и ночны м и сборами и внезапны м отъездом, так, чтобы уж е «никто не отыскал».

В перечне обы чной домаш ней утвари — керосин, примус, хлеб, к орзи н а — два предмета выходят за пределы чистой описательности: острый нож и веревки не только хозяйст­ венные принадлежности, но и символические знаки смерМ ы с тобой н а кухне посидим.

Сладко пахнет белый керосин.

Острый н о ж да хлеба каравай.

Хочешь, примус туго накачай.

–  –  –

Чтобы н ам уехать н а вокзал, Где бы нас никто не отыскал.

Преж де чем покинуть Л енинград навсегда — он вернет­ ся туда на короткое время для участия в двух литератур­ ны х вечерах в 1933 году, и вторично, но у ж е нелегально, в 1937 году в надежде вы молить у друзей немного денег — М а н д е л ь ш та м п р о щ ается с городом, в котором проте­ кали его детство и молодость, со всем своим прошлым.

К а ­ залось бы, ничто его не связы вает с п р еж н ей столицей, некогда олицетворявш ей богатство и власть:

С миром державным я был лиш ь ребячески связан.

З а первой строкой следует ряд отрицательны х опреде­ лений: «и под портиком б а н к а не стоял», «и ц ы га н ка ему не пела», и от «тогдашних петербургских красавиц он вос­ п ринял л и ш ь надсаду и горе».

...отчего ж до сих пор этот город довлеет М ы слям и чувствам моим по старинному праву?

О тве т дан самы й пустячны й:

Не потому ль, что я видел на детской картинке Л эди Го диву, с распущенной рыжею гривой...

— потому что связь его с городом нутряная, подсознатель­ ная, восходящ ая к первым случайным, но навсегда остав­ ш им ся в памяти детским впечатлениям...

Л эди Го дива прощай... Л не помню, Го дива...

В образе романтической ш отландской героини, всплы в­ шем из глубины памяти, М а н д е л ь ш та м п р ощ ается не столько с Петербургом, сколько с самим собой, в тщ етном усилии п ы тая сь забыть.

О т трех преды дущ их это последнее п р ощ ан и е отл и ча­ ется медленным ритмом (четырехстопные дактили со сп лош ь ж ен ск и м и риф мами) и дополняет их полуш утливым-полусерьезны м тоном.

С тр аш н ое описание опустош ения города по возвращ ении из Арм ении, ж алоб н о-обн а ж ен н ая молитва к Б огу о сп а ­ сении, последний отрезок ж и зн и перед бегством, ш и р о ­ кий огляд н азад и вглубь — в этих четы рех стихотворени­ ях, то заклинательно-трагических, то о кра ш ен н ы х в обы ­ денные или даж е ш утливы е тона, М а н д е л ь ш та м рвет по­ следний кан ат, п р и в я зы в аю щ и й его к жизни*, тот сугуболичны й, что коре н и тся в подсознании и отож дествляет­ ся с прош лым.

ЛИЦОМ К ЛИЦУ С ИСТОРИЕЙ

В своих «Записях» А х м а то в а ж алеет, что М ан д ельш там покинул Ленинград, где у него были верные, понимавш ие и ценивш ие его друзья — Ты н ян ов, Гуковски й, Э й х ен б а ­ ум. О н а п р и п и сы вает это бегство семейны м причинам, влиянию ж ены, котор ая ненавидела Л ен и н град и ж ел а ­ л а ж и ть в М оскв е, подле брата, Е в ген и я Х а з и н а 3. Н о это утверждение нам к аж ется поверхностным (к тому же, оно было опровергнуто Н адеж дой М андельш там). О н о не да­ ет удовлетворительного объ ясн ени я внутрен н и м п р и ч и ­ нам, побудивш им М а н д е л ь ш та м а бросить город «знако­ мый до слез», круг друзей и приобретенную среди них сла­ ву. С озн ате л ь н о или нет, М а н д е л ь ш та м покидает Л ен и н ­ град, чтобы оторваться от лож н ой последовательности, чтобы забыть, уп ра зд н и ть прошлое: только тогда он об­ ретет достаточную свободу, чтобы пойти н а столкновение с настоящ им.

В Петербурге он остался бы в плену у прош лого, на пе­ риф ерии ж изни. В М оскве он почувствует себя «в серд­ це века» свободным, несмотря на террор, пойти против ис­ торического ф акта. М осковский период продлится три го­ да — с марта 1931 года по роковое 13 мая 1934 года. О н бу­ дет, несомненно, самы м интенсивны м в его творчестве, не столько по количеству стихов (в Воронеж е муза часты ми посещ ениями восполнит нищ ету ж изни), сколько по качеству драматического н апряж ения. В В оронеж е наступит развязка, это будет лебединая песнь, берущ ая за душ у чистотой, благородством, беспримерной возвы ш ен­ ностью. В М оскве песнь будет борьбой, вызовом, М андель­ ш там поставит на стихи карту всей ж изни. Редко у него поэзия бы ла столь вовлеченной в историю: из 50 москов­ ских стихотворений более 30 прямо относятся к той борь­ бе, которую М андельш там ведет наперекор историческо­ му ф акту.

Лагерь, тю рьма, правда, вызов, одиночество, подготов­ ка к последнему бою, тоска по Европе, по мировой куль­ туре, стояние перед смертью — все эти темы, исполненные в разнообразны х регистрах, то серьезных, то ш утливы х, составляю т ткан ь московских стихов.

По мы сли автора, стихи группирую тся в неоф ормлен­ ные циклы по три, четыре или пять пьес, редко больше.

К аж дое стихотворение независимо, но объединено вн ут­ ри цикла общ ей тональностью или окраской. Н есколько клю чевы х образов связы ваю т циклы меж ду собой.

Первы й из этих циклов, озаглавленны й Надеж дой М а н ­ дельш там «Волк», по стихотворению -матке3, звучит до странности пророчески: тема его — концентрационны й мир или смертны й приговор, которые, казалось бы, тог­ да еще непосредственно не угрож али М андельш таму.

Н о такова вовлеченость подлинного поэта: он вписы ва­ ет в стихи свою судьбу, чтобы уж е от нее не уклониться.

Киркегор, следуя романтическим представлениям, счи­ тал, что поэт, в отличие от религиозного человека, не спо­ собен на «дупликацию» — бы ть в ж и зн и на уровне своих видений: здесь мы имеем нечто большее, чем «дуплика­ ция», как бы заранее исполненное обещ ание. «Слова по­ эта суть его дела», — писал П уш кин, возр аж ая известно­ му противопоставлению, проведенному Д ерж авины м (за дела пусть глож ет, за слова пусть чтит).

Стихотворение «За гремучую доблесть грядущ их веков», бывш ее маткой другим, — отчетливо, как м аниф ест (227) и таинственно, к ак прозрение:

За гремучую доблесть грядущ их веков, За высокое племя людей Л лиш ился и чаш и на пире отцов, И веселья и чести своей.

–  –  –

Чтобы не видеть н и труса, н и хлипкой грязцы, Н и кровавых костей в колесе, Чтоб сияли всю ночь голубые песцы Мне в своей первобытной красе.

Уведи меня в ночь, где течет Енисей, И сосна до звезды достает, Потому что не волк я по крови своей И меня только равны й убьет.

О к о н ч а те л ь н а я редакция стихотворения не ср а зу да­ лась М ан д е льш там у. В н ач ал е он считал, что «это вроде р ом а н са и пробовал ввести поющего», п р евр ати вш егося затем в собеседника, неотличимого от лирического «я». К ком у обращ ены повелительны е н акл он ен и я «запихай», «уведи» — к а к не к собственному гению, не к собственной судьбе? Та и н ств е н н ы м образом М а н д е л ь ш та м провидел несовместимость свободы и правды. О с та в а ть с я н а сво­ боде — значит участвовать во лжи. Н о и больше: М андель­ ш там не хочет пасси вн о участв ов ать в расп р аве над с а ­ мим собой. Л и ш е н н ы й веселья и чести, он требует р а в н о ­ п р ав и я в поединке. О н согл аш а ется н а смерть, но ставит свои условия: не быть н асти гн уты м сзади, к ак затравлен­ ны й волк волкодавом, а погибнуть лицом к лицу с против­ ником, к а к равны й.

Об этом позаботятся его стихи. А просьба-молитва «уве­ ди меня в ночь, где течет Енисей»* будет у сл ы ш а н а не­ сколькими годами позже...

А ведь пока М ан д ельш там боится, что и его рот «искрив­ лен неправдой». Э то п ервоначальное заклю чение было отброшено, но оно породило стихотворение о «неправде», самое, быть может, страш ное в цикле. В нем неправду оли­ цетворяет ш е сти п а л а я страховидная ведьма.

П оэт прихо­ дит н а нее поглядеть, та к к а к все р авно его ож идает смерть:

Л с ды мящ ей лучиной вхож у

К шестипалой неправде в избу:

Дай-ка я на тебя погляж у — Ведь лежать мне в сосновом гробу! (231) Здесь все стр аш н о, к а к во сне или в сказке. Ш е с ти п а ­ лым, п оясняет Н адеж да М ан дельш там, н азы вали С та л и ­ на (легенда, р од и вш аяся из полицейских показан и й, со­ гласно которы м у С т а л и н а бы ли н а одной ноге ср осш и е­ ся пальцы), хотя ассоци ац и я с кремлевским вождем не очевидна. Н агл яд еться н а н еправду п оэту н уж н о, чтобы увериться в необходимости смерти. Только смертью м ож ­ но ее преодолеть. К о ш м а р усиливается: полурусскаяп о л у ш е к сп и р о в ск а я ведьма мне соленых грибков Вынимает в горшке из-под нар, А она из ребячьих пупков Подает мне горячий отвар.

* За этим стихом в черновике следовала строка «отыми и гордыню и труд», напоминающая ахматовскую молитву 14-го года: «отыми и ре­ бенка и друга / и таинственный песенный дар», которая тоже была услы­ шана...

К а к в сновидениях — хочется беж ать, да нельзя: глядеть н а неправду ок азы вается не невинны м занятием.

Ритм делается преры висты м, ды хание сж ато:

–  –  –

В ш е сти п ал ой неправде М а н д е л ь ш та м видит не только внеш ню ю силу, но и отраж ение себя, своей слабости, сво­ его соблазна. Тр е бов атель н ая совесть отож дествляет се­ бя с ней: все свя зан ы пор укой лж и.

Те м а и образы «Волка» (бегство, ночь, лож ь, век, ш а п ­ ка) п овторяю тся в таи нственном стихотворении из двух четверостиш ий: короткие, отры висты е дактилические строки с внутренними р и ф м ам и состоят почти сплош ь из безглагольны х предлож ений ночного разговора с самим собой. Ц и н и зм у л ж и («после меня — хоть потоп») п роти ­ востоит е динственная д р угая возм ож ность: бегство, уход из оф ициальной ж изни («толкотня в га р д е ­ роб»).

–  –  –

Бал-маскарад. Век-волкодав.

Так затверди ж на зубок:

С ш ап к ой в руках, ш а п к у в рукав — И да хранит тебя Бог! (230) Н ад еж д а М а н д е л ьш та м уверяет, что эти стихи н а п р а в ­ лены против П астер н ака, писавш его, что р и ф м а, гарде­ робны й номерок, дает п раво н а место у колонны. М а н ­ дельш там отвечает ему, что р и ф м а, т.е. поэзия, не только не в почете, но предполагает разры в с веком...35 Вы бор тр аги ч ен в обоих случаях: с одной стороны, в ы ­ ж и ва н и е ценою лж и, с другой — крестны й путь правды.

Поэт, поставленный перед необходимостью выбора, испы ­ тывает противоречивые чувства. То, минуя страх, он твер­ до р еш ае тся исполнить свою судьбу, то отступает.

Ж а ж ­ да ж и зн и по интен си вн ости р а в н оси л ьн а смерти:

Душно, и все-таки до смерти хочется жить.

(229) Вдохновляясь старинны ми катор ж н ы м и песнями, М а н ­ дельш там предвидит свою, да и общ ую судьбу современ­ ников:

Так вот буш латник ш ерш авую песню поет В час, к а к полоской зар я над острогом встает. (229) С тр а ш н ы е видения, подобные ночны м кош м арам, сле­ дую т одни за другими. М а н д е л ь ш та м знает, что М о с к в а с ее извозчичьей спиной не убереж ет его от «великой м у­ ры» века. Вы бор этого простонародного слова означает, что опасность стала делом обычным, тривиальным.

С есть в трам вай, в к а к о й бы то ни было, каза л о сь бы, о тн оси т­ ся к самому обыденному, мирному ж итью — теперь у ж не так:

М ы с тобою поедем на «А» и на «Б:

Посмотреть, кто скорее умрет.

И к а к во сне бывает: М о с к в а меняется в объеме. Т о она «сжимается, к а к воробей» (образ страха), то «вздымает­ ся, к а к в оздуш н ы й пирог» (образ пустоты).

П оэти чески й я зы к переходит н а ругань:

У кого под перчаткой не хватит тепла, Чтоб объехать всю курву-Москву. (232) Десятью годами раньш е, воспевая уходящ ее благобытие старого Петербурга, М а н д е л ь ш та м цеплялся за Бестолковое последнее трамвайное тепло. (142) Теп ер ь уж е тепло, п р и зн а к и символ ж и зн и, покинуло и трам ваи, свелось к почти незаметному, к накож н ом у, уп ря тал ось под перчатку...

Тема обреченности поэта, которому предстоит погибнуть через то, что составляет его ж изнь, через песнь, в озвр а­ щ а е тся в ряде стихотворений, очень не схож и х по ф о р ­ ме: в частности, ей п освящ ен ы две песенки. О д н а — за­ стольная, игривая, другая — уличная, ж алоб н ая. В пер­ вой, м еш ая ин остр ан н ы е н а зв а н и я н ап и тков (коктейли, шерри-бренди), в ульгаризм ы (сбондили, куки ш, дуй), ев­ рейские и н тон ац и и (ой ли, дуй ли, вей ли), об р а щ а я сь к условному адресату (реминисценция п уш кинской Мэри?), М ан д е л ьш там варьирует известны е слова апостола П а в ­ ла: «...будем п ить и веселиться, р аз зав тр а умрем».

С о в р е ­ м енному эллину суж д ена не красота, не Т р о я н с к а я Е л е ­ на, а надругание, позор, пустота:

–  –  –

ского м узы к а н та (в реальной ж и зн и соседа по квартире), и граю щ его одну и ту ж е ш уб ер тов скую сонату:

И всласть, с утра до вечера, Заигранную вхруст, Одну сонату вечную Твердил он наизусть. (228)

О чевидны й параллелизм с лермонтовской молитвой:

В минуту жизни трудную, Теснится ль в сердце грусть, Одну молитву чудную Твержу я наизусть, — не пародия. Наоборот, несмотря на сн и ж ен и е тона, дает М а н д е л ь ш та м у в озм ож ность вклю чить стиш ок-песенку, а через него и свою судьбу, в целостное действие русской и мировой поэзии. Т а к и в первом случае, уп ом инание о похи щ ен и и Ел ен ы позволило р а сш и р и ть обы чную тем а­ ти к у заздравной песенки.

С о н а т а Ш уберта, олицетворение поэзии, точнее, песни, вдохновленной мыслью о смерти, наделена той ж е ж и з ­ ненной ценностью, что «чудная молитва» Лермонтова.

Имя м узы к а н та восходит все к тому ж е А л ексан д р у Парноку, послуж ивш ем у прототипом героя «Египетской мар­ ки», но отчество, вкупе с именем, таи т в себе целый п у ­ чок ассоциаций, н а ч и н а ю щ и х с я с А л ексан д р а Герцена.

Еврейский м узы кант не только бескоры стны й поэт, но не в меньш ей мере и борец за свободу, гл а ш а та й неотъем ­ лемых прав человека. По мере того, к а к в песенке м узы ­ к а н т убеж дает себя бросить никчемное свое ремесло, хо­ тя и зная, что н а самом деле он к нему прикован, отче­ ство претерпевает ряд сем антических вариаций: Герцович, Скерцович, Сердцевич, Скерцевич. Х руп кость еврей­ ских ф ам и ли й позволяет М ан д ельш там у образно обозна­ чить собственную хрупкость, свою к а ж у щ у ю с я несостоятельность перед лицом мира, враждебного как сердцу, так и скерцо, к а к духу и душе, так и искусству.

Н о утверж де­ ние м узы ки побеждает:

–  –  –

М у зы к а позволяет победить страх смерти.

М ы находим ту ж е тему неисправимого музы канта, обу­ янного демоном нравственной правоты, в стихотворении «Рояль» (243). Без центральной, наименее иносказатель­ ной четвертой строф ы, не пропущ енной цензурой, оно было напечатано в ию льской кн и ж ке «Нового мира» за 1932 год. Тем не менее комментаторы не ошиблись: они поспеш или заклеймить это стихотворение уничиж итель­ ны м для того времени, если не криминальны м, термином «мистический» 3.

6 Первы е два четверостиш ья изображ аю т пассивны й, инертный концертный зал перед молчащ им роялем, но не описательно, а метаф орически, при помощ и образов, взя­ ты х из историчёского прош лого Франции, когда две в р аж ­ дую щ их партии еще не смею т перейти к откры той борь­ бе:

К а к Парламент, ж ую щ и й Фронду, Вяло д ы ш и т огромный зал — Не идет Гора на Ж и р о н д у И не крепнет сословий вал.

Эти необы чны е образы — характерны для поэтической системы М андельш тама, отдаю щ его предпочтение мета­ ф орам, отдаленны м к ак во времени (от Ф ронды до 1931 года — дистанция огромного размера), так и по идейному регистру (казалось бы, что общ его меж ду ф ранцузскими политическими распрями и концертом Генриха Нейгауза в Москве?). Револю ционная окраска образов много­ значна: она прикры вает смы сл от пы тливы х глаз цензоров (стихотворение с ходу м ож ет сойти за вполне благо­ намеренное) и одновременно р аскр ы в а ет его: рояль слу­ ж и т символом столкновения м узы ки с историей.

Н а п и с а н н ы е через месяц после песенок, эти стихи от­ ли ч аю тся м аж орн ы м тоном. С озда ется впечатление, что по мере того, к а к идет время, М а н д е л ь ш та м овладевает собою. Реш имость сменяет резиньяцию. Перед нами пред­ стает образ не ж алкого и социально приниж енного скри­ пача, а рояль, ч ья мощ ь р а в н а Г о л и а ф у и М и р аб о.

Чет­ вертая, о п у щ е н н а я при публикации, с тр о ф а р а с к р ы в а ­ ла глав н ую мысль стихотворения: дело не в музы ке, а в том, что стоит за ней, — в нравственно-духовной точке опо­ ры:

Не прелюды он и не вальсы И не Листа листал листы, В нем росли и переливались Волны внутренней правоты.

Паронимическая серия второго и третьего стиха «ли» по­ вторяется ш есть раз, причем пять р а з в сочетании с со­ гласной «с», что придает центральной идее п ор ази тел ь­ ную звуковую вы пуклость.

Последние две строф ы, ослож ненны е таи нствен н ы м и образами, свя зан н ы м и с роялем (клавиши, соната), п р и ­ водят к двойному заклю чению, полож ительном у и отри­ цательному:

Чтобы в мире стало просторней Ради сложности мировой, Не втирайте в клавиши корень Сладковатой груши земной.

Чтоб смолою соната джина Проступила из позвонков, Нюренбергскал есть пружина, В ы п рям ляю щ ая мертвецов. (234) Т ут как будто и предупреж дение тем, кто хочет ради бу­ дущ его лиш ить мир его сладости, и напоминание, что смерть есть залог истинной музыки. Только та соната дей­ ственна, что проступает из позвонков: М андельш там воз­ вращ ается к своему клю чевому, в 20-х годах найденному, образу спинного хребта. О «позвоночном теле» М андель­ ш там будет еще говорить в 1937 году. Разбиты й, вы прям ­ ленный, сочащ ий смолу, обугленный позвоночник выдер­ ж ивает напор разруш аю щ его времени.

НА ВСЕХ ПАРУСАХ

До сих пор М ан д е л ьш там видел в насильственной смер­ ти н еи збеж н ую р а зв я зк у судьбы, но еще не смел за гл я ­ н уть ей в глаза. С тр а х он преодолел страхом, пройдя че­ рез него. Те п ер ь он идет н а большее: смертью п оп рать смерть, овладеть ею путем вы бора подходящ его срока и самого орудия казни. «Время еще не пришло» — таков лейтмотив евангельского р ассказа, которому невольно следует Мандельш там.

В стихах, посвящ енны х Ахматовой (она, правда, не п ри зн авала этого посвящения), М ан д ель­ штам, завещ ая будущ им поколеним хранить и речь свою, и совестны й труд, и несчастье, перебирает орудия казни, употребляемы е в древней Руси, от та та р до П етр а Вели­ кого, и вы ска зы в ае т н есл ы х ан н ую просьбу:

Л иш ь бы только любили меня эти древние плахи.

Удивительное ж елание самому н ай ти орудие для соб­ ственной ж е казни:

И для казн и петровской в лесу топорище найду.

Реш имость отдать себя в ж ертву в им самим вы бранны й срок, представиться п алачу чуть ли не с собственным ору­ дием смерти (как некогда Х р и с ту п р и ш л ось нести свой крест) позволяет М а н д е л ьш та м у освободиться от ско в ан ­ ности страхом смерти, обрести до рокового ч а са силу, да­ ж е радость ж изни.

В стихотворении (написанном ранее, от апреля месяца), искрящ емся, кусачем, преисполненном ж и зн ен н ой хв ат­ ки, М а н д е л ь ш та м не побоялся поднять тост за все р а зн о ­ образны е уп реки и обвинения, которы е получал или мог получить по своему адресу от советской общ ественности:

военны е астры (сочувствие империализму), б а р ск а я ш у ­ ба (на самом деле подаренная, с ч уж о го плеча, она стал а сквозны м обр а зок б огатства и п р а в а н а индивидуаль­ ность), астм а (болезнь богатых, но к отор ая н а самом деле развивалась у М андельш там а по мере того, к ак росла тре­ вога за жизнь), ж ел чь петербургского дня (не образ ли его п р и вя зан н ости к П етербургу, с примесью л и тер атур ­ ной злости, в н уш ен н о й ему В.Гиппиусом), а главное, лю ­ бовь к «капиталистической» Европе, н а ч и н а я с «музыки сосен савойских» (Ламартин, Тютчев), ничего в себе «ка­ питалистического» не имеющ их, до з н а к а вы сш ей роско­ ш и — «розы в кабине ролс-ройса»... П ер ечи сляя в озм ож ­ ные уп реки от сам ы х бескоры стны х (сосны) до п олитиче­ ских (колоний хинин), М андельш там дает волю своей лю б­ ви к Западу, к европейской культуре и цивилизации во всех ее проявлениях, к а к бы предупреж дая уп рек в к ос­ мополитизме, которы й станет одним из самы х ходких в со­ ветской репрессивной фразеологии. Вызов не пройдет не­ замеченным. С ти х и не будут н ап еча тан ы, но в 1934-м со­ ветский критик процитирует их к а к вы раж ение «носталь­ гии по невозвратном у прошлому»3. 7

–  –  –

Этот заздравный тост во славу Европ ы в р азн ы х ее ас­ пектах — модерном (масло п а р и ж ск и х картин), колониалистическом (спесь англичанок), потребительском (сливок альпийских кувшин, выбор роскошного вина) мог бы сой­ ти за легкий вид поэзии, за непритязательны й стишок...

Н о вызов, зар яж ен н ы й необычайной нравственной си­ лой, сохранил и в н аш и дни неож иданную злободнев­ ность, всю свою силу перед современными обличителя­ ми так называемой б ур ж уазн ой культуры. Здесь снова М андельш таму удалось схватить общее в частном, про­ роческое в минутном, поэтически преодолеть момент. Ри ­ скуя тем, что перед ним захлопнутся новые двери, он ре­ ш ил прославить Запад даж е в самы х уязвимы х его про­ явлениях, потому что отчетливо видел, что за социальнополитическими мотивами ненависти к Европе скры вает­ ся возврат мирового варварства.

Н равственная мощь, вызов, подъем сил, гр аничащ ий с бурной радостью ж изни, получили, пож алуй, самое я р ­ кое вы раж ение в стихах «Довольно кукситься!»: в них определена программа действий, которой М андельш там будет придерж иваться до своего ареста:

Довольно кукситься! Бумаги в стол засунем!

Я нынче славным бесом обуян, К а к будто в корень голову ш ампунем Мне вы м ы л парикмахер Франсуа. (247) С предыдущим заздравны м тостом его связы ваю т как частности (французское имя парикмахера, употребление слова «шампунь»), так и общ ая бодрая тональность.

Но впервые открыто появляется мысль, что поэт всего лиш ь смертник, получивш ий отсрочку:

Держ у пари, что я еще не умер, И, к а к жокей, ручаюсь головой, Что я еще могу набедокурить Н а рысистой дорожке беговой.

Отныне наречье «еще», прозвучавшее в грозных ленин­ градских двустишиях, станет одним из самы х частых:

М андельш там выбирает время, когда «еще» превратится в «уже». Динамические метаф оры следуют одна за дру­ гой: М андельш там сравнивает свой путь, свою тактику с бегами, где следует, чтобы победить, развивать скорость постепенно.

Тем временем, овладев собой и судьбой, он прославля­ ет красоту мира, наступивш ую сороковую весну своей

ЖИЗНИ:

Держу в уме, что нынче тридцать первый Прекрасный год в черемухах цветет, Что возмуж али дождевые черви, И вся М осква н а яликах плывет.

О браз червей здесь труднее других поддается истолко­ ванию: вписывается ли он в общ ую картину весны (чер­ ви, после зимования, просы паю тся при первом тепле и н ачинаю т перерабатывать отбросы в землю) или возве­ щ ает о смерти (возмужание ведет к исходу), или п р икры ­ то напоминает о московских властителях (вскоре М а н ­ дельштам сравнит пальцы Сталина с червями)? Н у ж н о ли выбирать между этими тремя возм ож н ы м и зн ачения­ ми? К а к почти всегда у М андельш тама, мы имем дело с многозначной метафорой, дающей некую полноту см ы с­ ла: набухание времени одновременно веселое, роковое и страшное...

Последнее четверостишье возвращ ает нас к отсрочен­ ной, но неизбеж ной развязке:

Не волноваться. Нетерпенье — роскошь, Я постепенно скорость разовью — Холодным ш агом выйдем на дорож ку — Я сохранил дистанцию мою.

Снова, как в первой строфе, поэт увещевает себя, как бы задерживает свой порыв «предупредить» смерть, уско­ рить развязку. В единоличном поединке с историей волне­ ние, нетерпение будут уступкой врагу. М андельш там хо­ чет быть невозмутимым, уверенным в себе жокеем, сдер­ ж и ва ю щ и м свою лошадь для победы на ф иниш е. Чтобы победа была полной, М андельш там должен ее подгото­ вить: подойти к ней в полноте своих сил. П рош ла судоро­ га страха, навеянного возвратом в М оск ву и бегством из Ленинграда, проходит навязчивая мы сль о смерти, и на пороге лета 31-го года поэзия М андельш там а окры ляет­ ся, открывается всему разнообразию и богатству мира.

Прогулки по перестраивающейся Москве, частые упоми­ нания о современности, смакование роскош ны х богатств итальянской поэзии от Данте до Ариоста, размы ш ления о русской поэзии, об искусстве от Рембрандта до импрес­ сионизма, ф илософ ские раздумья, песни о лю бви — та­ ково разнообразие московских стихов, словно М андель­ ш там торопится принять участие в ж изн ен н ом пиру пе­ ред тем, как опустится занавес. Но это не есть бегство, по­ пы тка уйти от судьбы, забыть ее. Террор, несколько раз обозначенный образом чумы, присутствует в стихах: тре­ бования совести и необходимость расплаты сл уж ат как бы фоном. М андельш там продолжает готовиться к смер­ ти, но не переставая свидетельствовать о своем времени.

Если угодно, это — «пир во время чумы», только понять его нуж но не как безбож ную и ненуж ную браваду, а как напряжение всего существа для того, чтобы утвердить це­ ною собственной ж и зн и свящ енны е ценности бытия.

В двух пространны х повествовательных стихотворени­ ях М андельш там полушутливо-полутрагически пы тает­ ся определить конкретно свое место в мире. Вторя Б ара­ тынскому, достигший, как и он, сорокалетнего возраста,

М андельш там уверяет:

Ещ е далеко мне до патриарха, Ещ е н а мне полупочтенны й возраст, Ещ е меня ругают за глаза Н а язы ке трамвайной перебранки...

От образа, взятого у Баратынского («еще, как патриарх, не древен я»), М андельш там сразу переходит в ш утливо­ иронический тон: «язык трамвайной перебранки» — это не только одичание улицы, а ж урнальная брань, которой в те годы так обильно потчуют Мандельштама.

Троекрат­ ный повтор в начале каждого стиха наречия «еще», за ко­ торым следует местоимение первого лица («мне», «на мне», «меня»), предвещает, что на самом деле развязка близ­ ка:

–  –  –

По отнош ению к внешнему, материальному миру М а н ­ дельштам находится в состоянии почти полной свободы.

«С миром держ авны м я был лиш ь ребячески связан», — писал он о прошлом. Теперь, пять лет спустя, не с держ ав­ ным миром, а с обыденной ж и зн ью связь стала ребяче­ ской, пустяковой:

Когда подумаешь, чем связан с миром, То сам себе не веришь: ерунда.

Полночны й клю чик от чуж ой квартиры, Д а гривенник серебряный в кармане Д а целлулоид ф ильм ы воровской...

Н и постоянного ж илья, ни постоянной работы, почти полная нищета: «У всех лотков облизываю губы», — у ж е

ПОЧТИ не ЖИЗНЬ:

И не живу, но все-таки живу.

Но есть «многодонная ж и зн ь вне закона». Во второй ча­ сти стихотворения М андельш там перечисляет все ребя­ ческие утехи, предоставленные ему М осквой и позволя­ ющие ему переноситься — в воображении — в другие стра­ ны. У уличного ф отограф а он снимется «под конусом ли­ ловой Шах-горы», закусит в «китайском» подвальчике, ас­ ф альт ему напоминает Астрахань, соломенный настил корзинку Асти... Подлинный духовный пир ждет его в му­ зеях, где он дивится Рембрандту, Тициану, Тинторетто...

Н о тя ж е к возврат из мира созерцания и воображ ения в повседневность: духовная энергия ищет излиться, раз­ делить свой восторг — вотще:

И до чего хочу я разыграться, Разговориться, выговорить правду, Послать хандру к туману, к бесу, к ляду, Взять за руку кого-нибудь: — будь ласков, — Сказать ему, — нам по пути с тобой...

Ответ заклю чен в троеточии...

Позж е, в другом стихо­ творении, М андельш там скаж ет без обиняков:

–  –  –

К а к бы оно ни было тяжело, М андельш там приним а­ ет одиночество как залог свободы: оно позволяет ему при­ кры ть отчуж денность от мира, противление ему под мас­ кой веселого шута.

Вспоминая отрочество, протекавшее в столь непохож их на сегодняш ний день условиях, М а н ­ дельштам обращ ает внимание не на разницу, а на сход­ ство в поведении:

Иные сны, иные гнезды, Но не разбойничать нельзя.

К современной реальности он относится с наскоком шалуна-ребенка.

О н позволяет себе подтрунивать над госу­ дарственной «святыней» — Кремлем:

–  –  –

Ядовитую насмеш ку вы зы вает колокольня И вана Ве­ ликого*.

Стоит себе болван-болваном К оторы й век. Его бы заграницу, Чтоб доучился. Д а куда там!.. Стыдно.

Гротескно-иронический намек на сталинский изоляци­ онизм, напоминающ ий темные времена Московского цар­ ства.

Рискованны е политические аллю зии привлекают Мандельштама: сравнивая панораму М осквы со звучным нутром рояля, он неож иданно вставляет двусмысленное обращение к «белогвардейцам»:

Белогвардейцы, в ы его видали? Рояль М осквы слыхали? Гули-гули!

Народное междометие — не то убаюкивание ребенка, не то предостережение («все гули да гули, смотри как бы в лапти не обули») — вернее всего «дразнилка», к ак и все стихотворение. М андельш там тешит себя, пробует свои силы, куражится, подтрунивает над властями, юмором до времени прикры вая трагический смысл происходящего.

Так, вспоминая о медведе на привязи, он его назы вает «вечным меньш евиком природы».

Поспеть за веком М андельш там не может:

Мне с каж ды м днем ды ш ать все тяжелее, А между тем нельзя повременить...

В глаголе «повременить» слы ш ится реминисценция из предсмертного монолога Бориса Годунова: «Повремени, Владыко патриарх...» О т П у ш к и н а и заключение стихо­ творения: «Здравствуй, племя младое, незнакомое...» — об­ ращ ался поэт перед смертью к новому поколению.

М а н ­ дельштам удваивает приветствие и превращает прилага­ тельные в конкретные определения:

Здравствуй, здравствуй, М огучий некрещенный позвоночник, С которым проживем не век, не два.

М оск ва — меняется. В нее вливается новый народ, мо­ лодежь, бросивш ая деревню под напором коллективиза­ ции. Социал-антропологические изменения бесповорот­ ны. Эти изменения, описанны е на ф он е того, что незы б­ лемо (Кремль, Замоскворечье), ведут к новому сопостав­ лению себя и мира. Н о в этом соспоставлении мы уж е не находим испуга и двусмысленности 20-х годов. Конечно, М андельш там субъективно чувствует, что время его обо­ гнало: его втягиваю т в будущее — к ак ребенок идет в мо­ ре вслед за взрослыми, — но его он уж е не увидит, то ли потому, что погибнет, то ли потому, что на самом деле но­ вого будущего не будет.

Ведь завтраш ний день более чем проблематичен:

В хрустальные дворцы на курьих н ож ках Л даже тенью легкой не войду.

Хрустальны й дворец — образ «прекрасного» будущего, взятый у Достоевского, ослож няется порочностью ф у н ­ дамента. К урьи н о ж ки — одновременно обозначение но­ вой архитектуры, модной в 30-е годы, и причастности ко злу (сказочное обиталище бабы-яги).

Сохраняя отстраненность, М андельш там нагромож дает конкретны е чер­ ты современного быта, хотя и вклю чает их в негативные предложения:

У ж я не выйду в ногу с молодежью Н а разлинованные стадионы, Разбуж енны й повесткой мотоцикла, Я н а рассвете не вскочу с постели.

Н о и в непосредственные описания М о ск в ы М андель­ ш там вставляет подробности современного быта: теле­ граф, пневматическая почта, конвейер и т.д.

В 1924 году М андельш там решительно отказы вался от всякого современничества, так как ему было необходи­ мо преж де всего обрести себя:

Нет, никогда ничей я не был современник...

(141) — теперь, наоборот, он требует, чтобы его считали за со­ временника:

Пора вам знать, я тоже современник, Я человек эпохи Москвошвея Смотрите, к а к н а мне топорщ ится пиджак. (260) К а к и в молодости, одной деталью М андельш там ф и к ­ сирует суть эпохи: М осквош вей — осязательны й символ всей недоделанности, неказистости, безбытности, урод­ ства советского времени.

М андельштам принадлежит это­ му времени, разделяет его ж естокость и уродство и пото­ му м ож ет смело угрожать:

Попробуйте меня от века оторвать!

Ручаюсь вам, себе свернете шею. (260) Таков его пророческий ответ всем тем многочисленным критикам, которые откиды ваю т его в давно прошедшее.

Поэт и время поменялись ролями. В двадцатых годах время ставило вопросы Мандельштаму*, кто ты? Теперь М андельш там не просто наравне со временем, он вы ш е его.

...Я говорю с эпохою. (260)

Не М андельш там вне закона, а время:

Ведь в беге собственном оно не виновато, Да, кажется, чуть-чуть жуликовато.

Бегом времени М андельш там не слиш ком подавлен, он чувствует, что властен над ним:

У ж до чего шероховато время, А все-таки люблю за хвост его ловить.

Но эта царская свобода покупается дорогой ценой. В от­ личие от толп, выходящ их из кино, — Убитые, к а к после хлороформа, — поэт сохраняет зрячесть и самообладание.

О н остерегается всякого раскисания, размягченного умиления перед прошлым, сам себя ж ур и т и подхлесты­ вает, как ребенка*.

–  –  –

В эту московскую полночь роскош ного буддийского (то есть не исторического) лета М андельш там напоминает се­ бе о неизбежной преждевременной смерти: она прямо вы ­ текает из верности идеалам разночинцев (к которым М а н ­ дельштам себя причисляет).

Д ля того ли разночинцы Рассохлые топтали сапоги, чтоб я теперь их предал?

М ы умрем, как пехотинцы, Н о не прославим ни хищи, н и поденщины, ни лжи.

Т а к свою судьбу М андельш там вставляет в общий р аз­ ворот русской духовной и общественной истории и упо­ добляет свою гибель смерти на войне.

Н о тут ж е от общего и социально-исторического М а н ­ дельштам переходит к интимному, чтобы уравновесить то, что иначе могло бы прозвучать горделиво и вы сокопар­ но:

Есть у нас паутинка шотландского старого пледа, — Ты меня им укроешь, к а к ф лагом военным, когда я умру (260) Самое обыденно-незначительное — стары й плед — об­ ращ ение к ж ене переплетается с объективно-историче­ ским значением готовящ ейся гибели: домаш няя смерть, достойная военных почестей.

П рогулки по М оскве с ироническими зарисовками пе­ рем еж аю тся с духовными прогулками по р азны м обла­ стям науки и литературы.

С той ж е иронией М андель­ ш там расправляется с эволюционными теориями, в кото­ рых видит зародыш политического прогрессизма, ж е р т­ вующ его ж и вы м и настоящ им в пользу эфемерного и ил­ лю зорного будущего:

Если все живое лиш ь помарка За короткий вы морочны й день, Н а подвижной лестнице Л амарка Л займ у последнюю ступень. (254) Антологические поминки русских поэтов — Державина, Батюшкова, Баратынского, Тютчева, Фета (Пушкин целомудренно не назван) — вы званы ж еланием опереться в неравном бою на всю поэтическую традицию русской ли­ тературы. Борьба, которую ведет М андельштам, вы ш е ли­ тературы, но протекает на поэтическом поприще. В совре­ менной поэзии дела обстоят менее благополучно, чем в золотой век. Нет у нее той твердости, той гармонии, что была свойственна X IX веку. О на вся пораж ена, перевер­ нута к ак бы космическими сотрясениями.

Грозы, о кото­ ры х когда-то было сказано, что они полезны для поэзии, град, ливни хлещ ут по ней, как плеткой:

И расхаживает ливень С длинной плеткой ручьевой. (263) — в то время как

–  –  –



Pages:   || 2 | 3 | 4 | 5 |
Похожие работы:

«Фёдор Васильевич Дробышев Воспоминания Федор Васильевич Дробышев Воспоминания Москва Издательство МИИГАиК УДК 82-9 ББК 26.1 Ф 33 Ф 33 Федор Васильевич Дробышев. Воспоминания / Авторы-сост.: Б.В. Краснопевцев, Н.Н. Володина. –М.: Изд-во МИИГАи...»

«Документ предоставлен КонсультантПлюс КОНВЕНЦИЯ О ПРАВАХ РЕБЕНКА Преамбула Государства участники настоящей Конвенции, считая, что в соответствии с принципами, провозглашенными в Уставе Организации Объединенных Наций, признание присущего достоинства, равных и неотъемлемых прав всех членов общества является основой обеспече...»

«университета водных ЖУРНАЛ коммуникаций СУДОСТРОЕНИЕ И СУДОРЕМОНТ УДК 629.12.10 В. В. Сахаров, д-р техн. наук, профессор, ГУМРФ имени адмирала С. О. Макарова; А. А. Кузьмин, канд. техн. наук, профессор, ГУМРФ имени адмирала С. О. Ма...»

«Об утверждении Положений о Центральном депозитарии Республики Казахстан, о ведении реестра держателей ценных бумаг в Республике Казахстан, о кастодиальной деятельности в Республике Казахстан Постановлени...»

«Для внутреннего использования УТВЕРЖДЕН Наблюдательным советом Общества с ограниченной ответственностью "UNIVERSAL MOBILE SYSTEMS" Протокол № 14/2015, от "22" декабря 2015г. Введен в действие Приказом Генерального директора № УЗ 01/0005-П от "06" января 2016 г. Кодекс делового по...»

«1 Александр Малнач Рига, Латвия ПО КРОВАВЫМ СЛЕДАМ ПАМЯТИ: "ЗАПИСКИ" ЭЛЬМАРА РИВОША Хозяин. Будем держаться как взрослые люди. И в трагических концах есть свое величие. Эмилия. Какое? Хозяин. Они заставляют задуматься оставшихся в живых. Эмилия. Что же тут величественного? Стыдно убивать героев для того, чтобы растрогать холодных и расшевел...»

«Норман Уокер лечение соками Книги, которые стоит прочитать 1 ЯНВАРЯ 2017 Г. ЖИЗНЬ В ДВИЖЕНИИ www.life4health.ru СОДЕРЖАНИЕ Глава 1. Мы это то, что мы едим 2 Что дает организму растительная пища источник энзимов 2 Без чего не может полноценно жить наш организм 3 О вареной и сырой пище 4 Почему именно с...»

«1 Александр Николаевич Горбань Рем Григорьевич Хлебопрос ДЕМОН ДАРВИНА. ИДЕЯ ОПТИМАЛЬНОСТИ И ЕСТЕСТВЕННЫЙ ОТБОР Москва: Наука (гл. ред. физ.-мат. литературы), 1988 Электронная версия Красноярск, 1998 ОГЛАВЛЕНИЕ ПРЕДИСЛОВИЕ: МИФ О МОДЕ...»

«Светлана Ангеловская СПЕЦИФИКА КОМПОЗИТОРСКОГО ПРОЧТЕНИЯ ПЕСНОПЕНИЯ "СВЕТЕ ТИХИЙ" В ХОРОВОМ ТВОРЧЕСТВЕ СОВРЕМЕННЫХ КОМПОЗИТОРОВ В статье исследуются индивидуальные особенности музыкального мышления современных композиторов (Е. Юнек, В. Файнера, А. Владимирской, митрополита Иллариона) и его...»

«УДК 316:2 И.А. Галяс Севастопольский национальный институт ядерной энергии и промышленности ул. Курчатова, г. Севастополь, Украина, 99033 СООТНОШЕНИЕ ПОЛИТИЧЕСКОГО И РЕЛИГИОЗНОГО ЛИДЕРСТВА (НА МАТЕРИА...»

«В.А. Валетов, А.В. Красильников Действия, выполняемые предприятиями для поиска соисполнителей, можно формализовать, представив их в виде базы правил. Такую базу правил можно использовать в качестве основы для разработки модуля, позволяющего определять соисполнителей по анализу характерист...»

«КАЧЕСТВО ЭЛЕКТРОЭНЕРГИИ: ИННОВАЦИОННЫЕ РЕШЕНИЯ ДЛЯ ПРОМЫШЛЕННЫХ И РАСПРЕДЕЛИТЕЛЬНЫХ СЕТЕЙ ИЗДЕЛИЯ СЕРВИС УСЛУГИ УСЛУГ ИЗДЕЛ СЕРВИ КАЧЕСТВО ЭЛЕКТРОЭНЕРГИИ РЕШЕНИЯ ПО ПОВЫШЕНИЮ КАЧЕСТВА ЭЛЕКТРОЭНЕРГИИ ДЛЯ УВЕЛИЧЕНИЯ ЭФФЕКТИВНОСТИ, УМЕНЬШЕНИЯ ПОТЕРЬ И СТАБИЛИЗАЦИИ НАПРЯЖЕНИЯ. Повышение КПД электросетей,...»

«АДМИНИСТРАТИВНЫЙ РЕГЛАМЕНТ предоставления муниципальной услуги "Предоставление информации о текущей успеваемости учащегося, ведение электронного дневника и электронного журнала успеваемости" I. ОБЩИЕ ПОЛОЖЕНИЯ 1.1. Предмет регулирования административного регламента Адми...»

«Пояснительная записка Программа по литературе в 11 классе для гимназии с углубленным изучением гуманитарного профиля составлена на основе учебника "Литература " 11 класс в 2-...»

«Зарегистрировано Министерством юстиции Российской Федерации 21 января 2015 года № 35607 ЦЕНТРАЛЬНЫЙ БАНК РОССИЙСКОЙ ФЕДЕРАЦИИ (БАНК РОССИИ) "19" декабря 2014 года № 3499 У г. Москва УКАЗАНИЕ О формах, сроках и порядке составления и представления форм статистической отчетнос...»

«международное резюме Сексуальное насилие в тюрьме: Глобальный кризис прав человека Сексуальное насилие в тюрьме это глобальный кризис человеческих прав. Во многих случаях, насильниками являются сами работники тюрем люди, несущие ответствен...»

«Введение в генетические методы Автор: Конушин Антон ktosh@zmail.ru Целый класс методов глобального поиска был построен по образу и подобию, данному нам самой Природой. Природа давно экспериментирует со своими игрушками живыми существами, все время пытаясь найти наиболее подходящих для себя. Ее эксперимент был назван Эво...»

«Муниципальное бюджетное общеобразовательное учреждение "Средняя общеобразовательная школа №14" городского округа город Салават Республики Башкортостан УТВЕРЖДАЮ Директор МБОУ "СОШ№14" г. Салавата _ Р.Ф.Нигматдинова Приказ от ""_ 20г. №_ РАБОЧАЯ ПРОГРАММА основного общего образования Шишкиной Людмилы Ивановны...»

«УЧЕНЫЕ ЗАПИСКИ КАЗАНСКОГО УНИВЕРСИТЕТА Том 157, кн. 4 Гуманитарные науки 2015 УДК 316.6+159.955 МЕТАКОГНИТИВНОЕ ОБОСНОВАНИЕ СИТУАТИВНОСТИ/НАДСИТУАТИВНОСТИ МЫШЛЕНИЯ В КАЧЕСТВЕ КРИТЕРИЯ ОЦЕНКИ РЕШЕН...»

«Рынок машиностроения легкой промышленности в России: состояние, тенденции и перспективы его развития Телефон: +7 (495) 9692718 Факс: +44 207 900 3970 office@marketpublishers.ru http://marketpublishers.ru Телефон: +7 (495) 9692718 http://ma...»

«Руководство по эксплуатации Автоматизированная система расчетов LANBilling версия 2.0 "Базовая" (сборка 008) ООО "Сетевые решения" 26 марта 2015 г. ООО "Сетевые решения", 2000-2014 2 Оглавление 1. Информация об изменениях, внесенных в документацию...»







 
2017 www.doc.knigi-x.ru - «Бесплатная электронная библиотека - различные документы»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.