WWW.DOC.KNIGI-X.RU
БЕСПЛАТНАЯ  ИНТЕРНЕТ  БИБЛИОТЕКА - Различные документы
 

«ПОВЕСТВОВАТЕЛЬНЫЕ СТРАТЕГИИ В ПРОЗЕ А. П. ЧЕХОВА 1888-1894 гг. ...»

На правах рукописи

АГРАТИН АНДРЕЙ ЕВГЕНЬЕВИЧ

ПОВЕСТВОВАТЕЛЬНЫЕ СТРАТЕГИИ В ПРОЗЕ

А. П. ЧЕХОВА 1888-1894 гг.

Специальность 10.01.01 – русская литература

АВТОРЕФЕРАТ

диссертации на соискание

ученой степени кандидата филологических наук

Москва – 2016

Работа выполнена в ФГБОУ ВО

«Московский педагогический государственный университет» на кафедре русской литературы Института филологии и иностранных языков НАУЧНЫЙ РУКОВОДИТЕЛЬ – доктор филологических наук, доцент Лазареску Ольга Георгиевна

ОФИЦИАЛЬНЫЕ ОППОНЕНТЫ:

Тюпа Валерий Игоревич – доктор филологических наук, профессор, Федеральное бюджетное государственное образовательное учреждение высшего образования «Российский государственный гуманитарный университет», Институт филологии и истории, кафедра теоретической и исторической поэтики, заведующий кафедрой Ахметшин Руслан Борисович – кандидат филологических наук, доцент, Федеральное бюджетное государственное образовательное учреждение высшего образования «Московский государственный университет имени М.В. Ломоносова», филологический факультет, кафедра истории русской литературы, доцент кафедры ВЕДУЩАЯ ОРГАНИЗАЦИЯ – ФГБОУ ВО «Иркутский государственный университет»

Защита состоится 27.06.2016 г. в 12 часов на заседании диссертационного совета Д 212.154.02 на базе ФГБОУ ВО «Московский педагогический государственный университет» по адресу: 119991, г. Москва, ул. Малая Пироговская, д. 1, стр. 1, ауд. 304.



С диссертацией можно ознакомиться в библиотеке ФГБОУ ВО «Московский педагогический государственный университет» по адресу: 119991, г. Москва, ул. Малая Пироговская, д. 1, стр. 1 и на официальном сайте университета http://мпгу.рф/

Автореферат диссертации разослан « 2016 г.

»

Ученый секретарь диссертационного совета Жабина Елена Михайловна

ОБЩАЯ ХАРАКТЕРИСТИКА РАБОТЫ

Работа посвящена проблеме художественной актуализации повествовательных стратегий в произведениях А. П. Чехова 1888-1894 гг., которая сопровождается переосмыслением основных моделей рассказывания на разных уровнях построения чеховского нарратива и отражает процесс формирования эстетико-философских взглядов писателя.

Степень изученности проблемы. Проза А. П. Чехова начала 80-х гг.

подчинена законам классической художественности. В 1888-1894 годы существенно меняется вектор творческого поиска автора. Он разрабатывает лишь эпизодическивстречавшуюся в ранних рассказах манеру, которую вслед за А. П. Чудаковым называют «объективным повествованием»: субъект рассказывания «исключает себя как самостоятельный воспринимающий субъект, ссылаясь на чужое восприятие (т. е. восприятие героя. – А. А.), стремясь к объективной позиции»1.

Идеи А. П. Чудакова развивались в литературоведении и лингвистике (исследования Л. Г. Барласа, М. М. Гиршмана, С. П. Степанова, О. М.

Моргулевой, Н. А. Кожевниковой, Э. С. Афанасьева и др.)2. Несмотря на большое количество работ по интересующей нас проблеме, в них лишь дополнены выводы А. П. Чудакова относительно специфики чеховского повествования.

Кроме того, неясно, как объективная манера соотносится с картиной реальности, изображенной в произведениях Чехова. А. П. Чудаков называет эту картину мира «случайностной»3 и полагает, что детали, эпизоды, события в чеховском повествовании подчинены принципу неотобранности. Мнение исследователя не раз оспаривалось, что объясняется его парадоксальностью и внутренней противоречивостью: исследователь обнаруживает целостность Чудаков А. П. Поэтика Чехова. М., 1971. С. 44.





Барлас Л. Г. Язык повествовательной прозы Чехова: Проблемы анализа. Ростов-на-Дону, 1991;

Гиршман М. М. Повествователь и герой // Чехов и Лев Толстой. М., 1980. С. 136-143; Гришечкина Н. П.

Пушкин и Чехов: повествование в «тоне и духе героев» // Литература и фольклорная традиция.

Волгоград, 1997. С. 98-107; Степанов С. П. О субъективации чеховского повествования // Русская литература.

Спб., 2001. № 4. С. 16-31; Степанов С. П. Субъективация повествования и способы организации текста: На материале повествовательной прозы Чехова : дис. док. фиолол. наук : 10.02.01. Спб, 2002; Андреева Е. В. Речь героя и позиция автора в поздних рассказах А. П. Чехова : дис.... канд. филол. наук : 10. 02. 01 – СанктПетербург, 2004; Моргулева О. М. Формы авторского повествования в прозе А.П. Чехова конца 80-х - 900-х гг.

: дис.... канд. филол. наук: 10. 01. 01. М., 2005; Афанасьев Э. С. Феномен художественности: от Пушкина до Чехова. М., 2010; Кожевникова Н. А. Стиль Чехова. М., 2011; Линков В. Я. Значение рассказа «Огни» в развитии повествовательных приемов Чехова // Вестник МГУ. Филология. М., 1971. № 2. С. 16-24;

Сопочкина Г. А. Повествовательные комплексы чужой речи и комбинации в текстах рассказов А. П. Чехова // V Житниковские чтения: Межкультурная коммуникация в когнитивном аспекте. Челябинск, 2001. С. 100-104;

Капустин Н. В. О традиционном и новаторском в творчестве А. П. Чехова-повествователя // Век после Чехова:

Международная научная конференция: Тезисы докладов. М., 2004. С. 87-90; Флэт К. К.

вопросу о характере, «смерти автора» и продолжающейся жизни текста // Век после Чехова: Международная научная конференция:

Тезисы докладов. М., 2004. С. 225-226; Пронь Н. В. Синтаксические приемы интимизации авторского повествования в прозе А. П. Чехова // XXII Чеховские чтения: (Материалы лингвистической секции). Таганрог,

2004. С. 101-105.

Чудаков А. П. Указ. соч. С. 163.

изображенного мира у Чехова в ее отсутствии. Однако точка зрения ученого так и не получила равновеликой альтернативы.

Вероятно, для того, чтобы вывести изучение чеховского повествования на качественно новый уровень, необходим теоретический конструкт, позволяющий обнаружить более общие принципы построения нарратива в текстах писателя. Такой конструкт был предложен в нарратологии, или теории повествования. Это повествовательная (нарративная) стратегия, то есть, согласно определению В. И. Тюпы, «схема» позиционирования субъекта, объекта (событие и картина мира, в которой оно идентифицируется) и адресата нарратива. Данная «схема» позволяет подробнее описать не только структуру чеховского повествования (взаимодействие между субъектом рассказывания и читателем), но и соответствующий ей тип излагаемой в тексте истории («сюжета»).

В. И. Тюпа подчеркивает, что «тактики рассказчиков и приемы рассказывания могут быть многообразны, тогда как число возможных нарративных стратегий весьма ограничено»4 и включает четыре «схемы»

повествования: имитативную, императивную, провокативную и инспиративную. Ученый соотносит их с «простейшими» жанрами: сказанием, притчей, анекдотом и жизнеописанием5. С точки зрения В. И. Тюпы, перечисленные стратегии – варианты базовых речевых практик6, которые постепенно формировались на протяжении всей истории мировой культуры Первая стратегия – имитативная – реализуется, когда субъект и адресат повествования обладают общим знанием об излагаемой истории, лишенной какой-либо интриги, рассчитанной на неоднократное воспроизведение, отражающей прецедентную картину мира (типичный пример – «Илиада» и «Одиссея» Гомера)7. Императивная стратегия предусматривает дидактическую тональность в дискурсе нарратора и подчиненную позицию слушателя/читателя, который полностью соглашается c субъектом повествования; при этом рассказываемое событие представляет собой нарушение моральной нормы или торжество добродетели над пороком («Труды и дни» Гесиода, позднее творчество Л. Н. Толстого)8. Провокативная стратегия, напротив, подразумевает независимость и повышенную свободу действий участников наррации: один повествует о любых изменениях, по тем или иным причинам показавшихся ему примечательными (беспрецедентная, окказиональная картина мира), другой не обязан соглашаться с мнением Тюпа В. И. Дискурсные формации: Очерки по компаративной риторике. М., 2010. С. 146.

Тюпа В. И. Нарратология как аналитика повествовательного дискурса. Тверь, 2001. URL: http://mychekhov.ru/kritika/tupe/tupe3.shtml Ученый рассматривает нарратологию как ответвление неориторики, поэтому описывает повествование в терминах данной научной дисциплины. Под базовыми речевыми практиками понимаются коммуникативные стратегии: хорового единогласия, монологического согласия, диалогического разногласия и диалогического согласия (Тюпа В. И. Дискурсные формации. С. 100-140).

Там же. С. 147.

Там же. С. 151.

«собеседника» («Метаморфозы, или Золотой осел» Апулея, чеховская юмористика, современные постмодернистские практики)9. Наконец, выбор инспиративной стратегии приводит к солидаризации субъекта и адресата нарратива и позволяет рассказать о событии, распознаваемом в границах вероятностной картины мира («Повести Белкина» А. С. Пушкина, зрелое и позднее творчество Чехова, «Доктор Живаго» Б. Л. Пастернака)10.

Повествовательная стратегия – «идеальная» теоретическая модель.

Конкретные культурно-исторические условия ее использования В. И. Тюпа не рассматривает. В частности, он не проблематизирует актуализацию «схем»

рассказывания в художественной литературе, где всякая модель (языковая, дискурсивная), даже при самом буквальном воплощении, становятся предметом эстетической рефлексии. Это особенно характерно для творчества Чехова.

Неслучайно А. В. Кубасов замечает, что «образная система Чехова ориентирована на вторичное рефлексирование, на преломленное изображение уже освоенного ранее предшественниками»11. На данную особенность произведений писателя не раз обращали внимание исследователи (Р. Г.

Назиров12, С. А. Кибальник13, О. Г. Лазареску14). По нашему предположению, такой объективации (вторичной рефлексии) подвергаются у Чехова и стандартные модели рассказывания.

В связи с этим сразу оговоримся, что имитативную стратегию повествования писатель обходит стороной. По всей видимости, причина тому – желание Чехова «проверить» максимально узнаваемые читателем нарративные образцы. Сказание – архаичная «схема» рассказывания, которая в современном автору литературном дискурсе если и применялась, то лишь в «метафоризованном» виде (роман-эпопея Л. Н. Толстого «Война и мир»).

Характеристика чеховского повествования в плане реализации и рефлективного освоения в нем различных нарративных стратегий открывает путь к исследованию особого, подробно не изученного аспекта поэтики писателя. В. Б. Катаев отмечает, что объективная манера в произведениях Чехова обусловлена задачей показать когнитивную ограниченность героя, использующего готовые познавательные образцы, чтобы сориентироваться в многообразной действительности15. Эта операция, вероятно, включает и Там же. С. 154-156.

Там же. С. 157-164.

Кубасов А. В. Проза А. П. Чехова: искусство стилизации. Екатеринбург, 1998. С. 84.

Назиров Р. Г. Русская классическая литература: Сравнительно-исторический подход. Исследования разных лет. Уфа, 2005.

Кибальник С. А. Рассказ «Попрыгунья» как криптопародия (Чехов и Флобер) // Чеховиана. Чехов: Взгляд из XXI века. М., 2011. С. 320-330.

Лазареску О. Г. «Онегинские» отражения в прозе Чехова и Бунина // Русская историческая филология: Проблемы и перспективы: Доклады Всероссийской научной конференции памяти Н. А. Мещерского. Петрозаводск, 18-20 окт. 2000 г. Петразоводск, 2001. С. 368-374.

Катаев В. Б. Проза Чехова: проблемы интерпретации. М., 1979.

повествовательную (нарративную) идентичность (П. Рикер)16 персонажа – его стремление увидеть себя участником определенной истории и придать телеологический смысл своему существованию. Поиск повествовательной идентичности отражается в организации текста и образует особую структурную единицу – так называемый «встроенный нарратив»17, представляющий собой совокупность фрагментов произведения, которые составляют мысленный (частично артикулированный) «рассказ» героя о себе. Он вынужден прибегать к знакомым нарративным «схемам» для понимания своей экзистенциальной роли, а это неизбежно способствует их превращению в объект авторского наблюдения. Данный вопрос почти не затрагивался в чеховедении, по крайней мере – на материале большого корпуса текстов писателя18.

Таким образом, актуальность работы обусловлена необходимостью критической переоценки научных представлений об организации чеховского повествования, его идейно-эстетической функции в истории художественных форм. Интерес к нарративной специфике текстов писателя достиг своего пика в 70-е гг. вместе с появлением работы А. П. Чудакова и продержался довольно долгое время в русле идей, предложенных исследователем. Сегодня этот интерес проявляется учеными значительно менее активно. В настоящей работе предпринимается попытка возродить его путем полемики с устоявшимися, «образцовыми» характеристиками чеховского повествования.

Научная новизна исследования состоит в следующем:

впервые предпринимается попытка системного анализа прозы А.П. Чехова с использованием концепции повествовательных стратегий;

введены понятия повествование о неопределенном событии (рассказ о событии, которое не определяется в рамках традиционной нарративной парадигмы), повествование о возможном событии (рассказ о потенциальных, еще не произошедших событиях), впервые на материале прозы А.П. Чехова применяются понятия, апробированные в западной нарратологии («встроенный нарратив»);

доказано, что в прозе А.П. Чехова 1888-1894 гг. на передний план выходит «проверка» традиционных нарративных моделей посредством различных художественных приемов (пародирование, деформация и трансформация повествовательных стратегий и др.);

выявлена идея А.П. Чехова о вероятностном характере человеческой жизни и таким образом модифицировано классическое представление о Рикер П. Повествовательная идентичность // Рикер П. Герменевтика. Этика. Политика: Московские лекции и интервью. М., 1995. С. 19-37. URL: http://www.gumer.info/bogoslov_Buks/Philos/Rik/pov_ident.php; Рикер П.

Я-сам как другой. М., 2008. 416 с.

Термин возник в когнитивной нарратологии. См., например: Palmer A. Fictional Minds. Lincoln and London, 2004..; Ryan M.-L. Embedded Narratives and Tellability // Style. 1986. Vol. 20. No 3. P. 319-340.

Проблема повествовательной идентичности чеховского героя рассматривается в контексте изучения драматургии А. П. Чехова в диссертации Юн Со Хюн (Хюн Юн Со. Повествование действующих лиц и его значение в драматургии А. П. Чехова : дис. … канд. филол. наук : 10.01.01. М., 2015).

событии в художественном повествовании (рассказ «Студент», повесть «Степь»);

обосновано, что изображенная действительность в произведениях А.П. Чехова 1888-1894 гг. носит неоднородный характер и включает несколько уровней (окказиональная картина мира, модифицированный вариант нормативно-риторической картины мира, вероятностная картина мира);

доказано, что одна из главных характеристик героя чеховской прозы 1888-1894 гг. – утрата повествовательной (личностной) идентичности.

Объект данного исследования – чеховское повествование 1888-1894 гг.

Выбор указанного периода мотивирован тем, что он носит переходный характер. Писатель наиболее активно отказывается от «правил» классической поэтики и вместе с тем пытается разработать собственный художественный метод. Именно в 1888-1894 гг. процесс переосмысления разных повествовательных стратегий и поиска Чеховым новых способов рассказывания отличается максимальным разнообразием. Среди произведений этого времени можно обнаружить как «мелочишки» в духе ранней прозы («Вынужденное заявление», «Из записной книжки старого педагога»), рассказы анекдотического типа («История одного торгового предприятия»), так и тексты, созданные с целью полемики с традицией («Пари») или окончательно преодолевшие ее («Студент», «Гусев», «Скучная история»). Кроме того, анализ произведений, в которых доминирует объективная манера, позволяет наиболее наглядно показать, как в прозе Чехова соотносятся структура повествования и повествуемая история (неслучайно эта проблема рассматривается А. П. Чудаковым на материале прозы интересующего нас периода). После 1894 г. писатель создает более или менее устойчивую модель наррации, описание которой требует отдельного исследования19.

В качестве предмета исследования выступают различные случаи реализации и переосмысления повествовательных стратегий в прозе Чехова 1888-1894 гг.

Материал исследования и принципы отбора текстов. Материалом исследования послужили все рассказы и повести писателя 1888-1894 гг. (за исключением неоконченных или неопубликованных произведений, а также альтернативных редакций и вариантов). Также мы обращались к письмам Чехова, однако они использовались лишь в контексте интерпретации тех или иных произведений.

Цель исследования – определить основные особенности художественной актуализации повествовательных стратегий в прозе Чехова 1888-1894 гг. и на основе полученных результатов дополнить представление о поэтике писателя в целом.

Мы ориентируемся на периодизацию творчества Чехова, предложенную А. П. Чудаковым (Чудаков А. П.

Указ. соч.).

Цель обуславливает следующие задачи исследования:

1) обосновать методологический подход, положенный в основу работы (нарратология), определить место и роль избранного подхода в истории изучения чеховского повествования;

2) классифицировать варианты актуализации повествовательных стратегий в дискурсе чеховского нарратора;

3) определить приемы, с помощью которых Чехов переосмысляет различные «схемы» рассказывания;

4) проанализировать специфику событийности чеховского повествования и дополнить сложившееся в литературоведении представление о картине мира, изображаемой писателем;

5) рассмотреть проблему повествовательной идентичности чеховского героя с точки зрения реализации повествовательных стратегий во «встроенных нарративах».

Методология исследования базируется на ключевых положениях теории повествования (В. И. Тюпа, П. Рикер, В. Шмид, М.-Л. Рьян, А. Палмер), которые используются в работе комплексно, с опорой на разные научные традиции. Косвенно исследование ориентировано на идеи философии диалогизма (М. М. Бахтин, Ю. Хабермас, О. Розеншток-Хюсси), дискурсанализа (М. Фуко), философии возможных миров (С. А. Крипке, Д. Льюис).

Также мы опирались на работы чеховедов А. П. Чудакова, В. Я. Лакшина, В. Б. Катаева, П. Н. Долженкова, А. Д. Степанова и др. В работе применяются следующие методы: структурный и сравнительный анализ, а также метод нарратологического анализа и элементы статистического анализа.

Говоря о современной теории повествования, В. Шмид подчеркивает:

«Нарратология включает в себя две дисциплины – 1) перспективологию, рассматривающую проблемы повествовательных инстанций, голосов, точек зрения, 2) сюжетологию, рассматривающую порождение рассказываемой истории и преобразование этой истории в процессе нарративного конституирования»20. Поэтому анализ текстов Чехова осуществляется в работе на двух уровнях (структура повествования и рассказываемая история), однако второму все же отдается предпочтение, поскольку «статус событийности того, о чем рассказано… представляется базовой характеристикой той или иной нарративной стратегии»21.

Теоретическая значимость работы определяется тем, что в исследовании классифицированы и проанализированы все случаи реализации нарративных стратегий в произведениях Чехова 1888-1894 гг., существенно модифицирована концепция чеховского повествования.

Шмид В. Нарратология Пушкина // Пушкинская конференция в Стэнфорде, 1999: Материалы и исследования.

Серия: Материалы и исследования по истории русской культуры. М., 2001. Вып. 7. С. 300–317. URL:

http://www.ruthenia.ru/document/531133.html Тюпа В. И. Дискурсные формации. С. 148.

Практическая значимость диссертационного исследования заключается в том, что его результаты могут быть использованы в курсах по истории русской литературы XIX века. Также предлагаемый подход к изучению прозы Чехова открыт для дальнейшего развития в работах по истории русской литературы и теории литературы.

Положения, выносимые на защиту, следующие:

1. Провокативная стратегия повествования уходит на второй план в прозе Чехова 1888-1894 гг., крайне редко выступая в качестве основного способа наррации в произведениях писателя. Чаще всего она выполняет функции одного из элементов характеристики героя.

2. Императивная стратегия повествования становится главным объектом художественной рефлексии в произведениях Чехова: автор трансформирует или деформирует ее на уровне рассказываемой истории, а иногда подвергает данную «схему» рассказывания дискредитации, нарушая ключевые «правила» структурирования притчевого нарратива.

3. Инспиративная стратегия повествования выступает в качестве ведущего способа моделирования реальности в творчестве писателя и служит созданию так называемой вероятностной картины мира.

4. Объективная манера, которая обычно рассматривается как основная характеристика зрелой прозы Чехова, с нашей точки зрения, является частью более масштабного метода изображения действительности, заключающегося в особых принципах построения рассказываемой истории (повествование о непроизошедшем событии, потенциальная история, «встроенный нарратив» и др.).

5. «Встроенный нарратив» в произведениях Чехова 1888-1894 гг.

оказывается дополнительным средством «проверки» основных «схем»

рассказывания: его применение приводит к максимальной отчужденности повествовательных стратегий от авторского сознания.

Апробация материала исследования осуществлялась на международной научной конференции «ХI Поспеловские чтения. Герменевтика.

Интерпретация. Текстология» (Москва, МГУ, 20-21 декабря 2013 г.), всероссийской научной конференции «Заглавие и заголовочный комплекс в литературе, музыке, кино, пластических искусствах» (Москва, ИМЛИ им.

А. М. Горького, 3-4 апреля 2014 г.), международной научно-практической конференции «XX Шешуковские чтения: Отечественная словесность о войне.

Проблема национального сознания (70-летию Победы в Великой Отечественной войне)» (Москва, МПГУ, 2-3 февраля 2015 г.), международной научно-практической конференции «Славянская культура: истоки, традиции, взаимодействие. XVI Кирилло-Мефодиевские чтения» (Москва, Гос. ИРЯ им.

А. С. Пушкина, 19 мая 2015 г.), VIII международной научной конференции «Молодые исследователи Чехова» (Москва, ГЛМ, 27 мая 2015), III международной научной конференции «Философия А. П. Чехова» (Иркутск, ИГУ, 28 июня-2 июля 2015 г.). Положения диссертации отражены в семи статьях, пять из которых опубликованы в изданиях, входящих в перечень ВАК.

Структура диссертации. Работа состоит из введения, трех глав, заключения и списка литературы.

ОСНОВНОЕ СОДЕРЖАНИЕ РАБОТЫ

Во Введении обосновывается выбор темы исследования, характеризуется степень изученности проблемы, определяются актуальность, научная новизна, теоретическая и практическая значимость исследования, формулируются цели и задачи работы, кратко описывается избранная методология, приводятся основные положения, выносимые на защиту.

Первая глава работы «Чеховское повествование как объект научного исследования» состоит из трех разделов и посвящена ключевым тенденциям в изучении чеховского повествования, а также теоретическим аспектам исследования.

В первом разделе («1.1. Чеховское повествование: история изучения вопроса») рассматривается история формирования концепции чеховского повествования, начиная с прижизненной критики и заканчивая современным этапом. Еще в статьях Н. К. Михайловского, П. П. Перцова, И. Джонсона и др.

неоднократно подчеркивалось, что писатель использует объективную манеру изображения мира, которая коррелирует с неотобранностью, «случайностью»

чеховских образов22.

В литературоведении объективность начинает трактоваться как способ общения автора и читателя (В. В. Голубков, А. Б. Дерман, В. В. Ермилов, З. С. Паперный)23: первый не дает оценок изображаемому, чтобы второй самостоятельно сделал правильные выводы. Однако идея о том, что объективность генерирует новую картину действительности, была отвергнута.

Чехов провозглашался «писателем-реалистом»24, который создает классический образ, но использует для этого собственную технику «безоценочного» письма.

В 70-х гг. А. П. Чудаков диалектически объединяет в своей работе наблюдения критиков рубежа веков и выводы ученых предшествующих десятилетий. С одной стороны, исследователь более корректно объясняет «сокрытость» авторского взгляда в произведениях писателя: дело в том, что Чехов изображает действительность сквозь призму восприятия субъекта – в его роли выступает либо конкретный герой («объективная манера»25 1888-1894 гг.), См. подробнее: А П. Чехов: pro et contra. СПб, 2002.

См. подробнее: Голубков В. В. Мастерство А. П. Чехова. М., 1958; Дерман А. Б. О мастерстве Чехова. М., 1959; Ермилов В. В. Чехов. М., 1959; Паперный З. С. Чехов: очерк творчества. М., 1960.

Громов Л.П. Реализм А. П. Чехова второй половины 80-х годов. Ростов-на-Дону, 1958. URL:

http://apchekhov.ru/books/item/f00/s00/z0000024/st002.shtml Чудаков А. П. Указ. соч. С. 61.

либо «сферы сознания многих героев, стилистический «налет» изображаемой среды вообще»26 («повествование в 1895-1904 гг.»27). С другой стороны, А. П. Чудаков утверждает, что «развитие объективного повествования – это одновременно и формирование случайностного принципа изображения»28.

Выводы ученого относительного неотобранности деталей, событий, эпизодов у Чехова не раз подвергались критике (наиболее обоснованные суждения высказывались, например, В. Б. Катаевым29, В. Я. Линковым30).

Впоследствии ученые редко касались данного вопроса, делая акцент на изучении структуры чеховского повествования (коммуникация «субъект рассказывания – читатель»). Необходимо отметить работы И. П. Видуэцкой, В. Я. Лакшина, Э. А. Полоцкой, Н. А. Кожевниковой31.

Со временем возникло сомнение и в абсолютном статусе объективной манеры в произведениях писателя (И. А. Гурвич32), которой, как стало ясно, не исчерпываются их повествовательные особенности. Таким образом, в науке возникла потребность, во-первых, расширить представление о структуре повествования в чеховской прозе, во-вторых – уточнить специфику его объекта.

Во втором разделе («1.2. Нарратологический анализ и его роль в изучении чеховского повествования») речь идет о методологическом подходе, который может быть использован для решения приведенных выше задач – нарратологии, или теории повествования. В разделе уточняются толкования терминов, сформированных в рамках указанного подхода («нарратор», «адресат», «событие» и др.), подчеркивается их отличие от литературоведческих аналогов («нарратив» и «повествование», «нарратор» и «рассказчик / повествователь»).

В разделе конкретизируется концепция повествовательных стратегий, предложенная В. И. Тюпой. Ученый исходит из тезиса, что нарратология – авторитетное ответвление неориторики (Х. Перельман, Л. Ольбрехт-Тетека)33, выросшей на почве философии диалогизма (М. М. Бахтин, О. РозенштокХюсси, М. Бубер, Ф. Розенцвейг, Ф. Эбнер)34. Повествовательная стратегия рассматривается как разновидность коммуникативной стратегии – «модального позиционирования» субъекта, «адресата (а также и объекта) своего

–  –  –

Катаев В. Б. Указ. соч. С. 75.

Линков В. Я. Художественный мир прозы А. П. Чехова. М., 1982. С. 82-83.

Видуэцкая И. П. Способы создания иллюзии реальности в прозе зрелого Чехова // В творческой лаборатории Чехова. М., 1974; Лакшин В. Я. Толстой и Чехов. М., 1975; Полоцкая Э. А. О поэтике Чехова. М., 2001;

Кожевникова Н. А. Стиль Чехова. М., 2011.

Гурвич И. А. Чехов: от поэтике к эстетике // Известия АН. Серия литературы и языка. М., 1997. Т. 56. № 4.

Мейзерский В. М. Философия и неориторика. К, 1991.

Абросимова Л. В. Историко-философский анализ концепций диалогизма XX века: М. Бубер, О. РозенштокХюсси, М.М. Бахтин : автореф. дис.... канд. филос. наук : 09.00.03. М., 2008. URL:

http://www.dissercat.com/content/istoriko-filosofskii-analiz-kontseptsii-dialogizma-xx-veka-m-buber-o-rozenshtokkhyussi-mm-b высказывания»35. Выбор коммуникативной стратегии – не тактический ход говорящего, факультативно применяемый в соответствии с частными целями общения, но глобальная предпосылка любого дискурса. Выбор коммуникативной стратегии всегда (зачастую помимо намерений участников диалога) происходит, когда мы осуществляем речевую практику. Этот закон распространяется и на повествовательные стратегии. А значит, их нельзя отождествить или поставить в один ряд с нарративными приемами, которые формируют «внешний» уровень дискурса, уже после того как он получил стратегическую ориентацию.

В конце раздела дан обзор основных исследований о творчестве Чехова, выполненных с применением метода нарратологического анализа (В. И. Тюпа, В. Шмид, В. Л. Паркачева, И. Э. Васильева)36. Таким образом подчеркивается, что в исследовании осуществлен научный поиск, начало которому уже было положено в современном литературоведении.

В выводах к 1 главе подводится итог: проблема корреляции между «событием рассказывания» и «рассказываемым событием» в произведениях Чехова может быть успешно решена с помощью метода нарратологического анализа, который позволяет наиболее целостно и системно рассмотреть особенности повествовательного дискурса.

Вторая глава («Повествовательные стратегии в дискурсе чеховского нарратора») включает семь разделов. В ней речь идет о художественной актуализации и переосмыслении различных нарративных стратегий в высказываниях повествующего субъекта.

В первом разделе («2.1. Провокативная стратегия повествования в зрелой прозе А. П. Чехова») предлагается анализ повествовательных фрагментов чеховской прозы, в которых используется провокативная стратегия повествования. Автор оценивает ее эстетические возможности по-разному: в анекдотическом варианте («История одного торгового предприятия») она способна служить методом изображения действительности, однако полностью утрачивает эту функцию в пределах сентиментально-романтического дискурса («Рыбья любовь»): по всей видимости, данная закономерность отражает художественные воззрения писателя, скептически относившегося к последней из упомянутых форм литературного творчества. Чехов отодвигает провокативную стратегию повествования на второй план: из непосредственного объекта авторской рефлексии она превращается в средство характеристики персонажа-рассказчика («Степь», «Воры», «В ссылке»).

Тюпа В. И. Дискурсные формации. С. 87.

Тюпа В. И. Там же; Шмид В. Проза как поэзия. Пушкин, Достоевский, Чехов, авангард. Спб, 1998. URL:

http://www.e-reading.club/book.php?book=1023952; Паркачева В. Л. Проза А. П. Чехова 1888-1904 гг.: Проблема парадоксальности авторского мышления : дис. … канд. филол. наук : 10.01.01. М.: 2005; Васильева И. Э.

«Поиски слова» в «переходную эпоху»: стратегия повествования В. М. Гаршина и А. П. Чехова : дис. … канд.

филол. наук : 10.01.01. Спб, 2007.

Второй раздел («2.2. Императивная стратегия повествования в дискурсе вторичного диегетического нарратора («Огни», «Рассказ старшего садовника»)») посвящен сравнительному анализу двух текстов Чехова, сходных по своей нарративной организации, – «Огни» и «Рассказ старшего садовника». Герои произведений повествуют о событиях, прибегая к использованию императивной стратегии повествования. В обоих рассказах автор демонстрирует ее несостоятельность путем иронической оценки коммуникативного поведения персонажа-рассказчика (вторичного диегетического нарратора).

Ананьев, главный герой «Огней», излагает историю соблазнения Кисочки и раскаивается в совершенном поступке. Михаил Карлович из «Рассказа старшего садовника» повествует о том, как помиловали предполагаемого убийцу всеми любимого и уважаемого доктора: несмотря на убедительность найденных улик, люди поставили веру в человека выше юридического закона, – именно этот антропоцентрический принцип мировоззрения отстаивает нарратор.

Автор не преследует цели усомниться в нравственном опыте, который получил Ананьев, или опровергнуть точку зрения старшего садовника. Но дидактический настрой персонажей, безапелляционный тон, который слышится в их суждениях, не способствует нормальной коммуникации, не позволяет убедительно рассказать историю из жизни, смещает внимание читателя с содержания событий на неудачную форму их презентации. Описанный рецептивный эффект усиливается из-за контраста между императивным дискурсом персонажей и подчеркнуто «нейтральным» рамочным повествованием.

В третьем разделе («2.3. Императивная стратегия повествования в дискурсе недиегетического нарратора («Пари», «Сапожник и нечистая сила»)») рассматриваются два произведения («Пари», «Сапожник и нечистая сила»), близких по своей стратегической ориентации (притча-сказка). Автор по всем внешним признакам (эксплицитное позиционирование субъекта и адресата нарратива) реализует императивную стратегию повествования. Однако более пристальный разбор показывает, что в конечном итоге поучительный рассказ дискредитирует сам себя на уровне излагаемой истории. В рассказе «Сапожник и нечистая сила» Федор Нилов, страдая от бедности, совершает ложный выбор, пойдя на сделку с дьяволом, который в результате предоставил ему все возможные материальные блага. В рассказе «Пари» персонажи дискутируют по поводу разных способов наказания, используемых в судебной практике. Несмотря на различия во взглядах (от принятия смертной казни до ее категорического отрицания), собеседники объединены верой в ценность человеческой жизни. Заключив пари, герои нарушают данный императив.

Банкир предлагает оппоненту на спор пожертвовать достаточно большим отрезком жизни, фактически – променять его на деньги, юрист соглашается на предложение оппонента.

Справедливо предположение, что теперь герои должны пройти ряд испытаний и раскаяться в содеянном. Однако Чехов нарушает принцип построения повествуемой истории, заданный императивной стратегией. Федор Нилов делает вывод не о тщете богатства, а о ничтожности человеческой жизни (и богатый, и бедный одинаково смертны). Добровольный узник из рассказа «Пари» думает вовсе не о том, что награда не стоит перенесенных им мучений или что человеческое существование ценнее любых денег. В прошлом – безрассудный молодой человек, а теперь – старец, умудренный почерпнутым из книг опытом, герой приходит, подобно Федору Нилову, к мысли о бесполезности жизни как таковой: «Всё ничтожно, бренно, призрачно и обманчиво, как мираж»37. Банкир же чувствует не вину, а досаду из-за того, что юрист, который провел пятнадцать лет в полной изоляции от общества, скоро выиграет пари и окончательно разорит беспомощного соперника. Слезы банкира после чтения письма и его поцелуй – не жест раскаяния, а знак благодарности за спасение отчаявшегося человека, который продолжает существовать в мире мелочных забот о собственном комфорте.

В исследованных произведениях исчезает та самая нравственная норма, нарушение и восстановление которой, по идее, и должны были бы составить событийную основу повествуемой истории. Избранная стратегия повествования не работает: притча, словно вопреки изначальным намерениям говорящего, оборачивается крахом дихотомии «истинное – ложное».

Четвертый раздел («2.4. Трансформация императивной стратегии повествования в зрелой прозе А. П. Чехова») содержит анализ произведений писателя, в которых нарратор в речевом плане старается не демонстрировать выбор императивной стратегии, но рассказывает о событии, произошедшем вследствие нарушения нормы. Здесь следует вести речь о трансформации императивной стратегии повествования. Норма в чеховском нарративе носит не надличностный (онтологический), а межличностный (антропологический) характер. Источник события в таком нарративе – несоблюдение конкретных требований человечности безотносительно к какой-либо высшей правде («Спать хочется», «Именины»). Особенно ярко это показано в повести «Дуэль», где в финале провозглашается отсутствие общей абстрактной истины, но утверждается идея взаимопонимания как базовой гуманистической ценности (примирение Лаевского с Надеждой Федоровной и фон Кореном).

В пятом разделе («2.5. Деформация императивной стратегии повествования в зрелой прозе А. П. Чехова») исследуется группа произведений, в которых констатировано нарушение нормы, однако событие, призванное восстановить справедливость (наказание, раскаяние, искупление, протест и т. п.), не происходит и дается в форме намерения героя или Чехов А. П. Полное собрание сочинений и писем: В 30 т. Сочинения: В 18 т. М.: 1974-1983. Т. 7. С. 235.

нереализованной по тем или иным причинам возможности. Здесь императивная стратегия повествования не транс-, а деформируется, поскольку под сомнение поставлена незыблемость изображаемой с ее помощью картины мира.

Отсутствие события в текстах данного типа значимо и обусловлено неспособностью, страхом или нежеланием героя отказаться от привычных представлений («Княгиня», «Володя большой и Володя маленький», «Попрыгунья»), нести ответственность за свое поведение («В усадьбе»), неоднозначностью, сомнительностью самого средства борьбы за справедливость, предоставленного персонажу в определенной социальной ситуации («Бабы»), то есть свидетельствует об относительности исполнения тех или иных моральных требований. Нарратор признает их, но одновременно подвергает проверке.

Анализ текстов Чехова в шестом разделе («2.6. Инспиративная стратегия повествования в зрелой прозе А. П. Чехова») предварен небольшим теоретическим отступлением, в котором раскрывается суть инспиративной стратегии повествования. Она характеризуется не только «взаимодополнительностью смысловых позиций»38 креативного и воспринимающего сознаний, при которой «право и даже рецептивная необходимость удостоверить или не удостоверять событийный статус рассказанного начинает относиться к компетенции адресата»39, а компетенция нарратора «ограничена, не абсолютна, нередко характеризуется вопросительной тональностью», но и особым типом повествуемого события (В. И. Тюпа именует его «аттрактивным»41), идентифицируемого в рамках вероятностной картины мира. Варианты этого события оказываются основным предметом внимания в следующих параграфах.

Параграф «2.6.1. Повествование о неопределенном событии»

содержит исследование нарративов, в которых проблематизируется трактовка события как отклонения от нормы или, напротив, обращения к ней. Данные нарративы делятся на три типа. Это повествования, в которых:

1) дискредитирована сама применимость дихотомии «нормальное (нравственное) / аномальное (безнравственное)» к идентификации события («Неприятность», «Припадок», «Соседи», «Черный монах»); 2) выход героя на путь нравственного исправления неоднозначен («Учитель словесности»), носит амбивалентный характер («Скрипка Ротшильда»); 3) всякое событие со временем меняет свой «знак» с положительного на отрицательный, переход от аномальному к нормальному всегда ненадежен, обманчив («Жена», «Рассказ неизвестного человека»).

В параграфе «2.6.2. Повествование о возможном событии» речь идет о нарративах, референтом которых становится факт, лишь способный с какой-то Тюпа В. И. Дискурсные формации. С. 164.

–  –  –

Там же. С. 159.

вероятностью получить статус экстраординарного изменения. Чехов изображает фрагменты мира, обладающие не актуальной, но возможной событийностью. В повести «Степь» представлена целая череда «предсобытий»

(песня, которую слышит мальчик; встреча героя с подводчиками; появление графини Драницкой, Варламова; гнев Егорушки на Дымова, обидевшего Емельяна; гроза; болезнь), которые только по прошествии времени (ретроспективно) реализуют или не реализуют свою вероятную значимость в жизни персонажа – об этом в произведении намеренно не сообщается.

Гипотетическая модальность повествования акцентирована автором с помощью открытого финала: Егорушка «приветствовал новую, неведомую жизнь, которая теперь начиналась для него»42.

В рассказе «Студент» Иван Великопольский переживает возможное прозрение: осознание таинственной связи между прошлым и настоящем станет / не станет событием, после того как герой выберет одно из допустимых продолжений своей жизни, где этот факт займет важное или нейтральное место в ряду других. Также Чехов постулирует предел возможного (смерть героев в рассказе «Гусев»), показывает случай неполной актуализации события («Красавицы»), проблематизирует соотношение и связь потенциального и актуального («Страх», «Скучная история»).

В выводах ко 2 главе обобщены художественные явления, описанные в предыдущих шести разделах, намечены соответствия между типом нарратора и выбором той или иной повествовательной стратегии в произведениях Чехова, определяется эстетико-философский смысл нарративных особенностей текстов писателя.

Третья глава «Повествовательные стратегии и проблема «встроенных нарративов» в прозе А. П. Чехова» включает шесть разделов и посвящена вопросу о специфическом типе повествовательной активности героя, который, избирая определенную нарративную стратегию, вольно или невольно «сочиняет» историю о себе в целях самопознания и социального самопозиционирования (поиска повествовательной идентичности).

В первом разделе («3.1. Постановка проблемы. Концепция «встроенных нарративов») раскрыт теоретический аспект поднимаемой проблемы. Чеховский персонаж оказывается жертвой так называемой «референциальной иллюзии», когда «он принимает ничто за нечто… видит только то, что он хочет видеть здесь и сейчас»43. Событие в произведениях Чехова нередко выступает в форме рефернциальной иллюзии, обусловленной тем, что герой представляет себя действующим лицом некой вымышленной истории44.

Чехов А. П. Указ. соч. С. 104.

Степанов А. Д. Проблемы коммуникации у Чехова. М., 2005. С. 115-119.

Мартынова И. П. Проза А. П. Чехова 90-х годов и традиции русского классического романа : автореф. дис. … канд. филол. наук : 10.01.01. М., 1986; Лебедев А. А. Гоголевская традиция изображения персонажа в рассказе Данное явление встречается не только в чеховской прозе и теоретизировано в более широком плане западными нарратологами, которые предложили термин «встроенный нарратив» («embedded narrative»), получивший исчерпывающую дефиницию в работах М.-Л. Рьян45 и А. Палмера46. Важно подчеркнуть, что здесь речь идет не о собственно повествовании, а о «любых похожих на истории представлениях, возникающих в сознании героя»47 и выраженных по-разному. «Встроенный нарратив»

реконструируется из всей совокупности высказываний героя, произнесенных вслух или мысленно, из фрагментов косвенной и несобственно-прямой речи, а также из текста нарратора, в котором мир изображается с точки зрения персонажа. Концепция «встроенных нарративов» имеет глубокую философскую базу (идеи М. М. Бахтина, философия возможных миров С. Крипке и Д. Льюиса)48.

Раздел завершается обзорным анализом произведений Чехова, в которых провокативная и императивная стратегии используются в качестве моделей построения «автобиографий» героев («Именины», «Неприятность», «Черный монах», «Учитель словесности»).

Во втором разделе («3.2. Поединок как референт «встроенного нарратива» («Дуэль»)») представлен анализ повести «Дуэль». Поединок – событие, много раз изображенное в классической литературе – превращается на страницах произведениях Чехова в объект одновременно двух «встроенных нарративов», принадлежащих соответственно Лаевскому и фон Корену. Герои «сочиняют» истории, комбинируя две «схемы» рассказывания – провокативную и императивную.

Вначале дуэль фигурирует во «встроенном нарративе» зоолога в качестве необходимого, словно предписанного свыше устранения бесполезного и вредного для общества Лаевского. Последний вначале придумывает сюжет своего будущего бегства в Петербург, но потом, поссорившись с фон Кореном, вынужден включить дуэль в «повествование» о себе как его трагический финал.

В собственно чеховском нарративе литературное событие не складывается.

Герои в финальных эпизодах повести понимают бессмысленность конфликта и в конечном итоге – иллюзорность своих представлений о жизни.

Третий раздел («3.3. Встроенный нарратив» как непреодоленное заблуждение («После театра» и «Попрыгунья»)») посвящен сравнительному исследованию рассказов «После театра» и «Попрыгунья». Героини обоих произведений, руководствуясь провокативной стратегией повествования, создают «авантюрную картину мира»49, где каждому, будто в игре, отведена А. П. Чехова «Дама с собачкой» // Вестник Волжского ун-та им. В.Н. Татищева. Сер. Филология.

Тольятти, 2003. Вып. 3.

Ryan M-L. Decree. Op.

Palmer A. Decree. Op.

Ryan M-L. Decree. Op. P. 320.

Ryan M.-L. Possible Worlds. URL: http://www.lhn.uni-hamburg.de/article/possible-worlds.

Тюпа В. И. Дискурсные формации. С. 154.

своя роль. По сути, вся жизнь для Нади и Ольги Ивановны — не более чем увлекательная история. Первая вдохновлена сюжетом «Евгения Онегина» и проецирует его на повседневную жизнь, вторая представляет себе связь с Рябовским и общение с представителями творческой богемы в виде романтического приключения. Нарратив перестает восприниматься чеховским героем в качестве вспомогательного средства самосознания и отождествляется с реальностью. Иллюзия настолько стойкая, что Ольга Ивановна из «Попрыгуньи» даже после смерти Дымова не в состоянии отказаться от привычной модели повествовательной идентичности: героиня не раскаивается, а жалеет, что не усмотрела в муже знаменитого человека.

В четвертом разделе («3.4. Встроенный нарратив»: проблемы интерпретации («Припадок»)») описываются особенности «встроенного нарратива» студента Васильева из рассказа «Припадок». Герой избирает императивную стратегию рассказывания как инструмент своей повествовательной идентичности. Во время посещения публичных домов Васильев, как ему кажется, переживает нравственное прозрение и начинает мыслить свою жизнь по образцу притчи. Он считает, что должен стать проповедником, призвать к раскаянию мужчин, пользующихся услугами дам легкого поведения, и спасти падших женщин. В истории нравственного перерождения общества герой отводит себе главную роль. В конце произведения мы понимаем, что персонаж психически нездоров и у него случился очередной припадок. Однако «встроенный нарратив» с трудом поддается однозначной интерпретации: безусловно, максимализм, который присущ студенту, совсем не близок Чехову, в то же время негативный образ социальной действительности, открывшийся герою, возможно, недалек от истины – однако подтвердить или опровергнуть эту гипотезу, анализируя повествование нарратора-агностика, вряд ли получится. Чехов рассказывает историю в форме несобственно-прямой речи и таким образом скрывает свою позицию.

В пятом разделе («3.5. Встроенный нарратив» и вероятностная картина мира («Скучная история»)») анализируется повесть «Скучная история». Николай Степанович, главный герой произведения, – пожилой профессор, уставший от мучительного однообразия повседневности и остро осознающий возможность другой жизни. Перед персонажем открывается несколько допустимых продолжений жизненного пути (одно из них, например, предлагает Катя: бросить семью и уехать за границу). Николай Степанович сталкивается с потенциальным, «неравновесным» состоянием бытия, когда он еще не стал участником какой-либо истории (ср. с Лаевским, Васильевым или Ольгой Ивановной, уже являющимися «персонажами» выдуманных повествований). Перед нами «встроенный нарратив» о возможных событиях.

Выделенный курсивом термин уже употреблялся нами, но в другом значении – для именования фрагментов изображенной в произведении реальности, «ожидающих» своего ретроспективного осмысления в рамках жизненного «сценария», который выберет герой. Возможное (потенциальное) событие во «встроенном нарративе» – прогноз или намерение персонажа относительно дальнейших изменений жизни. Специфика этого прогноза (намерения) заключается в том, что он всегда предполагает альтернативы, не являясь программой, обязательной к исполнению.

В повести также встречаются моменты, когда потенциальные истории имплицитно представлены в повествовании, то есть подразумеваются, хотя и не формулируются героем: первый – «беспрецедентное событие «воробьиной ночи», второй – «события заключительной главы»50.

Однако в конечном итоге герой понимает, что его «прозрение» случилось слишком поздно: следующий эпизод «встроенного нарратива» вопреки обыкновению предопределен (смерть), а интрига заключается лишь в его ожидании.

«Встроенный нарратив» рассматриваемого типа применял еще А. С. Пушкин в романе «Евгений Онегин», что было отмечено С. Г. Бочаровым.

В произведении поэта «осуществившийся между героями драматический сюжет, в котором они потеряли друг друга, как бы взят в кольцо неосуществившимся идеальным возможным сюжетом их отношений». Его можно реконструировать из реплик Онегина и Татьяны51. Нечто подобное мы наблюдаем и в повести Чехова, однако писатель значительно трансформирует повествовательную модель, выработанную его предшественником.

Пушкинские персонажи повествуют не о себе, а об ирреальных актантах, которые могли бы быть на их месте. Николая Степановича из «Скучной истории» не занимает возможное будущее своего идеального «двойника» – известного ученого («имени», которое, по замечанию самого героя, живет в массовом сознании как будто независимо от его собственной личности). Это будущее абсолютно прозрачно и представляет собой прогрессивный путь к бессмертию в памяти потомков. Герой мучительно строит потенциальные истории вполне реального «человека 62 лет, с лысой головой, с вставными зубами и с неизлечимым tic’ом»52. Данные истории, в отличие от оптимистичного сюжета о взаимной любви Евгения и Татьяны или о растущей славе всеми почитаемого профессора, завершатся смертью – финальной границей всего, что может произойти в действительности.

Основной вывод, сформулированный в выводах к 3 главе, заключается в том, что «встроенный нарратив», как и любой другой, организован с помощью определенной стратегии, но здесь ее выбор происходит в самом изображенном мире, а значит, «схема» рассказывания максимально объективируется. Так автор показывает ее возможности словно со стороны, в «экстремальных»

Тюпа В. И. Дискурсные формации. С. 127.

Бочаров С. Г. О возможном сюжете: «Евгений Онегин» // Бочаров С. Г. Сюжеты русской литературы.

М., 1999. С. 21.

Чехов А. П. Указ. соч. С. 252.

условиях, отдавая в распоряжение самого ограниченного субъекта среди всех нарративных инстанций, а именно – персонажа.

В Заключении подводятся итоги работы. Изучение чеховского повествования пережило несколько этапов. Среди них переломным можно считать возникновение работы А. П. Чудакова «Поэтика Чехова», в которой была высказана мысль о главенствующей роли объективной манеры в творчестве писателя, с одной стороны, и «случайностной» картины мира – с другой. Данный тезис является важной предпосылкой для более глубокого анализа чеховского повествования, который был предпринят в диссертационном исследовании с использования методов нарратологии.

Проза Чехова 1888-1894 гг. демонстрирует смешение многообразных явлений и процессов, связанных с актуализацией различных повествовательных стратегий. Заметим, что эти явления и процессы распространены неодинаково в общем массиве исследованных произведений, который насчитывает 37 текстов.

Как показывают статистические подсчеты, писатель наименьший интерес проявляет к провокативной наррации (встречается в 8 произведениях из 37-ми), которая явно тяготеет к раннему периоду творчества или выражается в формах, неприемлемых для художественной системы Чехова (отсюда пародия на сентиментально-романтический дискурс в произведении «Рыбья любовь»).

Данной «схеме» рассказывания присваивается второстепенный статус: иногда она низводится до элемента характеристики персонажа.

Императивная стратегия повествования – один из главных предметов художественной рефлексии в зрелой прозе Чехова (15 текстов из 37-ми). Нужно подчеркнуть, что ни в одном произведении она не используется в «чистом»

виде. Автор либо отрицает ее, либо изменяет, с одной стороны, активизируя роль читателя в осмыслении излагаемых событий, с другой – отказываясь от фигуры всеведущего нарратора и смягчая принцип подчиненности изображенного мира незыблемой нравственной норме. Так писатель ставит под сомнение «правила» классической литературы, где императивная наррация, безусловно, доминирует.

Актуализация инспиративной стратегии повествования в произведениях Чехова (встречается примерно так же часто: в 14-ти текстах из 37-ми) окончательно «расшатывает» классическую модель событийности и приводит писателя к изображению события нового типа, которое в данной работе условно именуется возможным (потенциальным).

Порождаемый чеховским нарративом образ реальности не сводим к представлению о «случайностном» универсуме, неоднороден и включает три уровня. Его ядро составляет вероятностная картина мира. Более скромную, но все же значимую (полупериферийную) часть занимает модифицированный вариант «нормативно-риторической»53 концепции действительности. Наконец, периферийное положение отводится окказиональной картине мира.

Тюпа В. И. Дискурсные формации. С. 151 Объективная манера нестрого коррелирует с ядерным и полупериферийным уровнями. Она действительно присутствует в подавляющем большинстве произведений 1888-1894 гг., но при этом варьируется. Повествование с точки зрения персонажа используется писателем как в более привычной функции, уже апробированной в мировой литературе (способ показать несостоятельность представлений героя о происходящем «изнутри» его сознания), так и в новой – для передачи сомнения нарратора в пригодности любых интерпретационных формул, которые при первой попытке «заговорить» от собственного лица неизбежно попали бы в его дискурс в качестве авторитетных высказываний. На наш взгляд, бифункциональность используемой Чеховым манеры свидетельствует о том, что она лишь часть специфического метода повествования. Он же заключается не только в занятии объективной позиции, но и в особых принципах построения истории, освещенных в настоящем исследовании.

В отношении «встроенных нарративов» сложно провести строгие подсчеты всех случаев реализации нарративных стратегий. Здесь границы между ними достаточно зыбки. Императивная и провокативная «схемы»

рассказывания часто используются совокупно и практически всегда показывают свою неэффективность в качестве средства моделирования героем своей «автобиографии» («Дуэль», «Попрыгунья», «Припадок» и др.).

Использование инспиративной стратегии также проблематизируется («Скучная история»), поскольку результативность ее выбора неочевидна и зависит от объективного хода жизни, вероятностный характер которого подтачивается неизбежностью смерти, рефлективно переживаемой героем. Именно этот метафизический парадокс является пределом вероятностной картины мира, составляющей основу чеховской философии.

Также в заключении намечаются перспективы дальнейшего изучения рассмотренных в исследовании проблем. Подчеркивается, что классификация случаев художественной реализации нарративных стратегий в произведениях Чехова может увеличиться в связи с привлечением материала из раннего и позднего творчества писателя. Также новые результаты могут быть получены при изучении «встроенных нарративов», их места и функций в поэтике чеховской прозы.

Список работ, опубликованных автором по теме диссертации

1. Агратин, А.Е. Возможное событие в «Скучной истории» А.П. Чехова / А.Е. Агратин // Преподаватель XXI век. – 2015. – № 2. – Часть 2. – С. 408-416 (0,8 п.л.)

2. Агратин, А.Е. «Игра в событие»: к вопросу о повествовательной идентичности чеховского героя (на примере рассказов «После театра» и «Попрыгунья») / А.Е. Агратин // Вестник Московского городского педагогического университета. Серия «Филология.

Теория языка. Языковое образование». – 2015. – № 4 (20). – С. 78-83 (0,4 п.л.) Агратин, А.Е. Провокативная стратегия повествования в прозе 3.

А.П. Чехова 1888-1894 гг. / А.Е. Агратин // Казанская наука. – 2015. – № 10. – С. 157-159 (0,3 п.л.) Агратин, А.Е. «Повествовательная иллюзия» в рассказе А.П. Чехова 4.

«Припадок» / А.Е. Агратин // Наука и школа. – 2014. – №2. – С. 78-81 (0,7 п.л.) Агратин, А.Е. Авторитетный повествователь-агностик в прозе 5.

А. П. Чехова 1880-1890-х гг. (на примере рассказа «Пари») / А.Е. Агратин // Преподаватель XXI век. – 2014. – №1. – Часть 2. – С. 390-394 (0,4 п.л.) Агратин, А.Е. Ритуальная коммуникация как фактор анарративности 6.

текста в произведениях А.П. Чехова 1888-1894 гг. / А.Е. Агратин // Эстетико-художественное пространство мировой литературы: материалы международной научно-практической конференции «Славянская культура: истоки, традиции, взаимодействие. XVI КириллоМефодиевские чтения» 19 мая 2015 г. – М.: Ярославль: Ремдер, 2015. – С. 256-260 (0,4 п.л.) Агратин, А.Е. Демифологизация образа «русских мальчиков» в чеховском 7.

нарративе 1888-1894 гг. / А.Е. Агратин // Отечественная словесность о войне. Проблема национального сознания: К 70-летию Победы в Великой Отечественной войне: Материалы XX Шешуковских чтений. – М: Изд-во МПГУ, 2015. – С. 121-128 (0,5 п.л.) Общий объем опубликованных работ: 3,5 п.л.



Похожие работы:

«ПРОБЛЕМИ СУЧАСНОЇ ЕТНОЛІНГВІСТИКИ ТА ЛІНГВОКУЛЬТУРОЛОГІЇ УДК 811.161.1:398.2 ПСИХОЛОГИЧЕСКИЕ АССОЦИАТИВЫ В РУССКИХ ВОЛШЕБНЫХ СКАЗКАХ: СИТУАЦИЯ ИНИЦИАЦИИ Антоненко Наталия Павловна, асп. Киевский национальный университет имени Тараса Шевченко Статья посвящена описанию ситуаций инициации в сак...»

«1. Теоретические основы радиолокации и радионавигации Предмет и задачи дисциплины. Краткая характеристика основных проблем, изучаемых в рамках дисциплины. Обоснование используемого математического аппарата. Краткий исторический очерк становления дисциплины.1.1. Сигналы и помехи в радиолокационных системах Н...»

«157 Мир России. 2003. № 3 Эмиграция из России по данным зарубежной статистики М.Б. ДЕНИСЕНКО Эмиграция россиян в дальнее зарубежье по российским данным При изучении истории российской международной миграции исследователи...»

«МОРДОВСКИЙ ГОСУДАРСТВЕННЫЙ УНИВЕРСИТЕТ ИСТОРИКО-СОЦИОЛОГИЧЕСКИЙ ИНСТИТУТ КАФЕДРА ЭКОНОМИЧЕСКОЙ ИСТОРИИ И ИНФОРМАЦИОННЫХ ТЕХНОЛОГИЙ КРЕСТЬЯНИН В МИРУ И НА ВОЙНЕ Сборни материалов III Мер ш инс их на чных чтений Саран...»

«“Культурная жизнь Юга России” № 4 (63), 2016 УДК 2-67+29 Е.В. ШПАЛОВА РЕЛИГИОЗНАЯ ВЕРА В СТРУКТУРЕ КУЛЬТУРЫ ЛИЧНОСТИ Шпалова Елена Владимировна, соискатель кафедры философии и истории Донского государственного аграрного университета (Ростовская область, Октябрьский район, поселок Персиановский, ул. Кривошлыкова, 1), shpalova....»

«Министерство культуры Россиийской Федерации Федеральное государственное бюджетное образовательное учреждение высшего профессионального образования Северо-Кавказский государственный институт искусств Кафедра ОГСЭД Рабочая программа дисциплины "История зарубежной литературы: Зарубежная литература 20 в." Уровень высшего образования Специал...»

«Помещичье землевладение на территории Борисоглебского района. К постановке проблемы С.А. Лапшина Данное сообщение имеет региональную, краеведческую направленность и его интересы простираются в пределах границ Борисоглебского района. Современный Борисоглебский район,...»

«Татьяна Михайловна Тимошина Экономическая история России: учебное пособие Текст предоставлен правообладателем http://www.litres.ru/pages/biblio_book/?art=3148205 Экономическая история России: Учебное пособие / под ред. проф. М. Н. Чепурина. – 16-е изд., перераб. и доп.: Юстицинформ; Москва; 2011 ISBN 978-5-7205-1085...»

«ПРОБЛЕМЫСОВРЕМЕННОГО ОБРАЗОВАНИЯ www.pmedu.ru 2012, №1, 68-72 ЭВОЛЮЦИЯ ПОНИМАНИЯ СУЩНОСТИ ЧТЕНИЯ 1 EVOLUTION OF UNDERSTANDING OF ESSENCE OF READING Мелентьева Ю.П. Заведующая отделом Научного Центра исследований истории книжной культуры Академиздатцентра "Наука"...»

«Вопросы программы кандидатского экзамена по специальности 19.00.01 Общая психология, психология личности, история психологии 1. Методология психологии, предмет и методы психологического исследования 1.1.Методология психологии Методология психологии, ее роль в психологиче...»

«// восточная коллекция // Елизавета Малинина Сердце старого монаха Сердце старого монаха?– Нежный ветер Меж бескрайних просторов небес. Р ёкан – дзэнский монах, поэт и отшельник, один из самых светлых и удивительных людей...»

«Клешев Вячеслав Айдынович Современная народная религия алтай-кижи Специальность 07.00.07 – этнография, этнология и антропология АВТОРЕФЕРАТ диссертации на соискание ученой степени кандидата исторических наук Томск 2006 Диссертация выполнена на кафедре археологии и исторического краеведения Томского Государственного Университета. Научны...»

«ХОРА. 2010. № 1/2 (11/12) К. Леви-Строс и структуралистская революция в философии истории Д.А. Аникин кафедра теоретической и социальной философии, Саратовский государственный университет имени Н.Г. Чернышевского, 410012, Саратов, ул. Астраханская, 83 Начало формирования структуралист...»

«Алфавит Бен-Сира (приблизительно 800 г. н.э.) Алфавит Бен-Сира представляет воплощение Лилит, как первой жены Адама. История этого текста, однако, является важной в понимании и интерпретации его содержания, так что ее описание необходимо. Большая часть этого описания о...»

«Илья УРИЛОВ Родился в 1956 году в городе Дербенте. С отличием окончил исторический факультет Дагестанского государственного университета. Академик РАН, Председатель редакционного совета и главный редактор альманаха "Вестник истории, литературы, искусства". БЕН ОРИОН...»

«Вячеслав Яковлевич Шишков Емельян Пугачев. Книга 3 Емельян Пугачев – 3 Аннотация Историческая эпопея выдающегося русского советского писателя В.Я.Шишкова (1873-1945) рассказывает о Крестьянской войне 1773-1775 гг. в России. В центре повествования — сложный и противоречивый образ предводителя...»

«ГРАЖДАНСКОЕ ОБЩЕСТВО И ПРАВОВОЕ ГОСУДАРСТВО Владик НЕРСЕСЯНЦ Цивилизм как концепция постсоциализма: свобода, право, собственность Постсоциализм — уникальное время в российской и всемирной истории. Контуры нового будущего все еще в тумане....»

«105 "Пишу я партитуру совершенно заново", или неизвестные обстоятельства Марина ПОДГУЗОВА "ПИШУ Я ПАРТИТУРУ СОВЕРШЕННО ЗАНОВО", ИЛИ НЕИЗВЕСТНЫЕ ОБСТОЯТЕЛЬСТВА ОДНОЙ ОПЕРНОЙ ПОСТАНОВКИ ИЗ ИСТОРИИ ОТЕЧЕСТВЕННОЙ МУЗЫКИ: НОВЫЕ ДО...»

«2016 Т. 3, № 1 Прикладная фотоника УДК 621.372.8.082.5 В.А. Конышев1, А.В. Леонов2, О.Е. Наний1, 3, В.Н. Трещиков2, Р.Р. Убайдуллаев2 Институт истории естествознания и техники им. С.И. Вавилова РАН, Москва, Россия ООО "Т8", Москва, Россия Московский государственный университет им. М.В. Ломоносова...»

«Хвалева Марина Анатольевна МЕТОД ПУБЛИЧНОГО ПРАВА Специальность 12.00.01 – теория и история права и государства; история учений о праве и государстве АВТОРЕФЕРАТ диссертации на соискание ученой степени кандидата юридических наук Казань. 2007. Диссертация выполнена на кафедре теории и истории государства и права государственного образовательного учрежден...»

«Левченко Ольга Юрьевна Становление и развитие иноязычного образования в Забайкалье (вторая половина XVIII начало XXI в.) Специальность 13.00.01 Общая педагогика, история педагогики и образования АВТОРЕФЕРАТ диссертации на соискание учной степени...»

«Паліталогія Г.М. КУПРИЯНОВА ВЗАИМОДЕЙСТВИЕ РЕЛИГИОЗНОЙ И ПОЛИТИЧЕСКОЙ СФЕР ОБЩЕСТВА: ИСТОРИЯ И СОВРЕМЕННОСТЬ Рассматривается историческая роль религии в политике с учетом специфики последней, выявляются тенденции и новые...»








 
2017 www.doc.knigi-x.ru - «Бесплатная электронная библиотека - различные документы»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.