WWW.DOC.KNIGI-X.RU
БЕСПЛАТНАЯ  ИНТЕРНЕТ  БИБЛИОТЕКА - Различные документы
 

Pages:   || 2 | 3 | 4 | 5 |   ...   | 6 |

«ГЛАВНЫЙ РЕДАКТОР Валерий Анашвили РЕДАКЦИОННАЯ КОЛЛЕГИЯ: Александр Бикбов, Илья Инишев, Дмитрий Кралечкин, Виталий Куренной (научный редактор), Михаил Маяцкий, Яков Охонько ...»

-- [ Страница 2 ] --

Примерно такой антиэссенциалистский подход к объяснению возникновения и  развития капитализма (но  смещая акценты с политического «параллелограмма сил» на религиознонравственные структуры мотивации «капиталистической» деятельности) принимает Вебер. По сути, логика его поиска ответа на вопрос, благодаря чему капитализм может стать способом производства, то есть именно «ведением хозяйства, которое основано на ожидании прибыли посредством использования возможностей обмена», состоит в том, чтобы понять, каким образом «обуздывается» «алчность в делах наживы» так, что более легкие и прибыльные сферы обогащения (связанные с авантюрами, грабежом, спекуляциями, гешефтами и т. д.) оказываются перекрыты и деятельность людей направляется в методично организованное производство. Поэтому сам капитализм оказывается у Вебера идентичен такому «обузданию алчности», он по существу и есть препоны на путях «легкой наживы», которые делают капитализм систематически производительным48.

У нас нет возможности останавливаться на полемике о том, в какой мере «протестантская этика» в действительности сыгСм.: Вебер М. Протестантская этика и дух капитализма // Вебер М. Избранные произведения. М.: Прогресс, 1990. C. 47–48.

54 • ЛОГОС №4 [88] 2012 • рала роль таких препон и не было ли в истории более надежных и эффективных (институциональных и иных) средств обуздания «алчности в делах наживы», которые выступили в качестве несущих конструкций веберовского «рационального» и производительного капитализма.


Обратим внимание на другое. У Вебера «рациональный капитализм» обузданной алчности предстает «современным капитализмом», своего рода кульминацией «истории хозяйства», что, конечно, парадоксально, учитывая общую направленность веберовской социологии против эволюционизма и исторического детерминизма, столь характерных для теоретического мышления XIX столетия. Поздние воплощения «современного капитализма» представляются Веберу лишенными высокой духовности раннего протестантизма, и, соответственно, те религиозно-нравственные препоны алчности, которые сделали возможным появление этого типа капитализма, считаются утратившими свою былую эффективность. В ХХ веке капитализм вообще может предстать «железной клеткой», в которой обитают ничтожества, мнящие себя вершиной развития человечества. Но Вебер верит в то, что «клетка» эта нерушима, что алчность производительно рационализирована раз и навсегда. Дух мирской аскезы может иссякнуть, но «победивший капитализм не нуждается более в подобной опоре с тех пор, как он покоится на механической основе»49.

А что если в современном (или уже постсовременном?) обществе «казино-капитализма», ставящем политэкономию безудержного потребления и жизни в кредит на место политэкономии производства и накопления, то есть в действительности превращающем «весь мир» из фабрики и фермерского хозяйства в  «рынок» (см. сноску 40), «железная клетка» старой рациональности демонтируется? Или, скорее, превращается, используя остроумное выражение Эрнста Геллнера, в «резиновую клетку»50. Свободы в ней, конечно, не больше, чем в «железной клетке», — «порядок» в «резиновой клетке» обеспечивается даже более эффективными механизмами контроля и манипуляции, но это — другой «порядок» и совсем другая «рациональность», чем та, которую связывал с «современным капитализмом» Вебер51. «Резиновая клетка» — это и есть образ общества нового «мутировавшего» капитализма.

49. Там же. С. 206.

50. См.: Gellner E. The Rubber Cage: Disenchantment with Disenchantment // Gellner E. Culture, Identity and Politics. Cambridge, MA: Cambridge University Press, 1987.

51. Специфика механизмов контроля в  этом новом типе общества  — отдельная и  очень большая тема исследований. Не  углубляясь в  нее, сошлюсь на  концепцию «общества контроля» Жиля Делёза, с  которой я

• БОРИС КАПУСТИН •

РАС С УЖДЕНИЕ ПЯТОЕ

Нынешний финансовый кризис вызвал новый всплеск дебатов о  характере капитализма, страдающего такого рода кризисами, причем эти дебаты, что случается редко, вышли далеко за  рамки академического мира (так, ими оказалась пронизана избирательная кампания в  США 2011–2012 годов, причем на стороне республиканцев даже больше, чем на стороне демократов). Как это ни удивительно (учитывая и мощь охранительной идеологии капитализма, и  реальную политику западных правительств, по-прежнему осуществляющуюся в логике business as usual), взгляд на нынешний кризис как всего лишь очередное, пусть и очень драматичное колебание экономической конъюнктуры является, пожалуй, наименее распространенным и убедительным. Похоже, «мутацию» капитализма невозможно больше игнорировать даже наиболее твердокаменным его апологетам (конечно, сказанное не относится к отечественным апологетам, провинциальность которых отлучает их от каких-либо серьезных мировых дискуссий). Но интерпретировать ее можно по-разному.

Во-первых, ее можно представить следствием опухоли на теле (в принципе крепком) капиталистической экономики. Назовем эту опухоль — вслед за одним из бывших республиканских претендентов на Белый дом Ньютом Гингричем — «кумовским капитализмом» (crony capitalism), а тело капиталистической экономики отождествим с истинной «системой свободного предпринимательства». Тогда у  нас получится, что «кумовской капитализм» позволяет сверхбогатым и власть имущим транжирить деньги общества друг на друга (образцом чего и является многомиллиардное спасение государством финансовых монстров в  ходе нынешнего кризиса), обескровливая тем самым реальную экономику и толкая вниз доходы средних и нижних классов. Опухоль эта, несомненно, операбельна: в конце концов, «кумовской капитализм» — это всего лишь «определенные действия в определенных местах», то есть он как бы локализуется в Вашингтоне. И сама операция весьма проста — «завоевание Вашингтона», избрание хороших парней, начиная с того же Гингрича, в президенты. Они удалят опухоль, и «свободное предпринимательство» расцветет своей первозданной пышностью52.

в принципе солидарен. См.: Делёз Ж. Контроль и становление. Post Scriptum к обществам контроля // Делёз Ж. Переговоры. СПб.: Наука, 2004.

52. См.: Finnigan M. Newt Gingrich: «Crony capitalism… is not free enterprise»  // Los Angeles Times. 2012. January 11. URL: http://www.latimes.

56 • ЛОГОС №4 [88] 2012 • Не будем тратить время на критику такого объяснения «мутации» капитализма. Отметим лишь то, что в логическом плане оно идентично раннеперестроечным представлениям Горбачева и его круга об очищении подлинного «ленинского социализма» от порчи брежневского застоя. Разница лишь в том, что Гингрич, стань он президентом, бесспорно, ничего не сделал бы для срезания опухоли финансовой олигархии, сросшейся с верхушкой государственной власти. Как не делал и не сделает этого демократ Обама. И поэтому судьба США будет другой, чем СССР.

Во-вторых, «мутацию» капитализма можно объяснять более основательной его трансформацией, уже не сводимой к «определенным действиям в определенных местах» и вызванной «долговременными социальными, политическими и экономическими тенденциями». Отстаивая такую точку зрения, Джеффри Сакс несколько неожиданным для экономиста образом обнаруживает общий корень таких тенденций в «моральном кризисе» общества, а именно в подрыве чувства «социальной ответственности» и разрушении приверженности этой ценности. Конечно, данным недугом поражен не американский народ в целом, а всего лишь те же сверхбогатые, верхушка менеджмента и (само собой) «многие коллеги по академическому миру». Но именно они принимают решения общенациональной значимости, и эти решения привели к той дерегуляции рынка, которая обусловила основные беды нынешнего положения страны (и мира)53. Анализ этих бед у Сакса впечатляет своей обстоятельностью, но морализаторское объяснение их причин (а что вызвало сам «моральный кризис» в когда-то нравственно здоровом обществе и каковы механизмы «негативной селекции», катапультировавшие именно социально безответственных людей на  вершину власти?), а также общий пафос нравственной проповеди, нацеленной на «улучшение нравов падших», лишают его общую концепцию теоретической убедительности54.

com/news/politics/la-pn-newt-gingrich-crony-capitalismis-not-free-enterprise-20120111,0,2756433.story.

53. Sachs J. The Price of Civilization. P. 1–5 ff.

54. Оставим в стороне еще один очень щекотливый вопрос. Сакс известен как великий паладин «шоковой терапии» в посткоммунистической Европе.





Главная ее идея в  том, чтобы не  мешать государственной регуляцией (сверх того минимума, который входит в  либеральное понятие «правового государства») действию универсальных и  в  принципе необоримых «формальных экономических законов» (Сакс Д. Рыночная экономика и Россия. М.: Экономика, 1995. С. 239). Что же блокирует действие этих законов в  «рыночной» Америке? Почему они не  обеспечивают ее процветание? Почему предписанием избавления от недуга оказывается не «меньше регуляции» (в целях их предполагаемого разблокирования),

• БОРИС КАПУСТИН • В-третьих, нынешняя «мутация» капитализма трактуется как следствие его циклического колебания, но  уже институционального, а  не  конъюнктурно-экономического порядка. Речь идет о колебаниях «исторического маятника» между (государственно) «организованным» и «неорганизованным капитализмом» (или «дезорганизованным», как выражался Клаус Оффе55) в качестве двух основных режимов накопления капитала. Очередной срыв в пике дерегулированного, «либерального», «свободного капитализма» (не  то  же  ли произошло в  1929  году?) вызывает необходимость возврата к кейнсианской регуляции экономики или даже к «государственному капитализму»56. Конечно, новые технологии, глобализация, иная расстановка политических сил в  мировом и  национальном масштабах и  т. д.

внесут существенные коррективы в функционирование нового «кейнсианского капитализма», однако его системообразующие характеристики, включая более-менее «классические» формы классовой борьбы, будут воспроизведены вновь57. Помимо более отвлеченных теоретических соображений есть одно «эмпирическое» наблюдение, которое заставляет усомниться в данном объяснении нынешней «мутации» капитализма. Неолиберализм, разрушая «регулятивный аспект» кейнсианства, не  только не  отказался от  другого его важнейшего аспекта — дефицитной накачки экономики, но в буквальном смысле раздул его до неслыханных дотоле (в мирное время) размеров. Делалось это, правда, уже в  целях надувания финансовых активов, а не стимулирования реальной экономики, но делалось сие именно посредством отказа от строгой финансовой дисциплины (как в государственном, так и в частном секторах) и всемерного стимулирования потребления благодаря доступности кредита58. Это и привело к той астрономической государственной, а  «больше регуляции»? Не  то что ответов на  эти вопросы, а  даже их постановки в  последней книге Сакса «Цена цивилизации» мне найти не удалось.

55. См.: Offe C. Disorganized Capitalism: Contemporary Transformations of Work and Politics. Cambridge, MA: The MIT Press, 1985.

56. Postone M. History and Helplessness: Mass Mobilization and Contemporary Forms of Anticapitalism // Public Culture. 2006. Vol. 18. № 1. P. 93–110.

57. Harvey D. Op. cit. P. 107.

58. Balakrishnan G. The Convolution of Capitalism // Business as Usual. The Roots of the Global Financial Meltdown / C. Calhoun et al. (ed.). N.Y.: New York University Press, 2011. P. 218–219. Роберт Бреннер великолепно показывает то, как осуществлялся этот «неолиберально-кейнсианский» разворот американской экономики в период президентства Р. Рейгана («неолиберальный» — по целям и результатам, «кейнсианский» — по методам). Символично и иронично то, что именно архиконсерватор Рейган возглавил постмодернизацию американской экономики и разрушение старой вебеЛОГОС №4 [88] 2012 • корпоративной и частной задолженности, о которой шла речь выше и которая считается главной причиной нынешнего глобального финансового кризиса. Так в каком же смысле можно говорить о неолиберальном колебании маятника от кейнсианства и, главное, что может дать в плане выхода из кризиса (будто бы) возвращение к кейнсианским методам стимулирования спроса, если они и привели к такому банкротству ведущих стран Запада, что им приходится попрошайничать у «рыночно недоразвитых» стран с «переходной экономикой»59?

В-четвертых, «мутация» может быть понята как возникновение нового типа капитализма. Эту версию мы рассмотрим несколько подробнее.

Если прежний тип капитализма со всем множеством его региональных и стадиальных подтипов был порожден индустриальной революцией и связанным с ней подъемом рабочего движения, то новый тип, обычно называемый финансиализированным, — продукт «деиндустриальной революции» и поражения и упадка рабочего движения. Суть дела, конечно, не только в абсолютном и  относительном сокращении доли промышленности в ВВП ведущих стран Запада (о сельском хозяйстве не стоит в этой связи и говорить)60, а именно в той принципиальной ровской рациональности капитализма. См.: Brenner R. After Boom, Bubble and Bust. Where Is the US Economy Going? // Worlds of Capitalism. Institutions, Governance and Economic Change in the Era of Globalization / M. Miller (ed.). L.; N.Y.: Routledge, 2005. P. 208 ff.

59. Чем, в частности, активно занимается директор-распорядитель МВФ Кристин Лагард: «Развивающие страны должны (sic!) понимать, что они … — те, к кому обратятся развитые страны за спасением» (Танас О.

Сберегать и спасать // Газета.Ру. 07.11.2011. URL: http://www.gazeta.ru/financial/2011/11/07/3825606.shtml). Здесь приковывает к  себе внимание не только забавный повелительный тон в отношении тех, у кого собираются выпрашивать деньги. Великолепна скрытая (и явно не понятая Лагард) ирония: «развитые» страны развились настолько, что могут спасаться только за счет «недоразвитых», которые — слава богу! — еще не успели развиться настолько, чтобы оказаться неспособными спасать своих «рыночных» наставников.

60. Хотя масштабы и темпы такого сокращения говорят о многом сами по себе.

Так, к  моменту прихода к  власти Тэтчер 36% британского ВНП производилось промышленностью, и  в  ней было занято 6,8 млн человек.

Уже за  первый срок пребывания ее у  власти удалось ликвидировать каждое четвертое рабочее место в  промышленности и  привязать всю экономическую политику к  финансовому миру Сити и  бизнесу с  недвижимостью. К  2010  году (к  концу правления лейбористов, продолжавших эту политику Тэтчер) промышленность давала 11% ВНП и  обеспечивала занятость всего лишь 2,5 млн человек. Деиндустриальная революция была в  принципе завершена (Chakraborty A. Why doesn’t Britain make things any more?  // The Guardian. 2011. November 19.

• БОРИС КАПУСТИН • перестройке отношений финансового и производительного капитала (во всех его видах), которая привела к «независимости»

первого по  отношению ко  второму. Эта «независимость» выражается в способности финансового капитала, уходя от производства товаров и  услуг, возрастать, используя выражение Джеймса Тобина, «диспропорционально его социальной продуктивности»61. Более того, он обнаруживает способность самовозрастать при стагнирующей реальной экономике и  даже благодаря такой стагнации, то есть уже не «диспропорционально его социальной продуктивности», а будучи социально контрпродуктивным62. Самым брутальным образом это подтвердил именно нынешний кризис. В условиях общей стагнации экономики американские фирмы, занимающиеся операциями с ценными бумагами, заработали за последние два с половиной года 83 миллиарда долларов, тогда как за весь период правления администрации Буша-младшего — лишь 77 миллиардов!63 В свете этого многие рассмотренные нами ранее составляющие современного «кризисного» состояния экономики могут быть поняты в  качестве структурных характеристик этого типа капитализма:

· депрессия доходов массовых слоев населения, включая средние классы, и  рост социального неравенства (как следствие стагнации реальной экономики и разрастания форм временной и неполной занятости);

· рост всех форм задолженности (частной, корпоративной, государственной) как ключевое условие поддержания спекулятивного самовозрастания финансового капитала;

· периодичность разрастания и  лопания финансовых пузырей, пришедшая на  смену прежним циклам подъема и упадка производства, так что по большому счету вся история финансиализированного капитализма с  конца 1970-х годов предстает как история менеджирования одhttp://www.guardian.co.uk/business/2011/nov/16/why-britain-doesntURL:

make-things-manufacturing). Соответственно, каждый год Англия завершала с  большим и  нарастающим бюджетным дефицитом, так что в  2011  году суверенный долг превысил 1 триллион фунт стерлингов (UK National Debt. URL: http://www.debtbombshell.com/).

61. Tobin J. On the Efficiency of the Financial System // Lloyd’s Bank Review. 1984.

№ 153. P. 14–15.

62. См.: Sweezy P. The Triumph of Financial Capital // Monthly Review. 1994. Vol. 42.

№ 2. P. 1–11.

63. Washington Post: Гиганты Уолл-стрит заработали при Обаме больше, чем за восемь лет при Буше // Газета.Ру. 07.11.2011. URL: http://www.gazeta.ru/ news/business/2011/11/07/n_2085974.shtml.

60 • ЛОГОС №4 [88] 2012 • ного грандиозного пузыря «независимого» финансового капитала64;

· превращение государства в главного менеджера хронически «кризисного» финансиализированного капитализма65, главная функция которого состоит в экспроприации общественных средств и перекачке их в финансовый сектор для восполнения ущерба от лопания одних пузырей и создания предпосылок для возникновения других;

· перетекание финансовых кризисов в «хронический» фискальный кризис государства, менеджирующего финансовые пузыри. Синергия таких кризисов ведущих западных государств обусловила аннулирование некогда считавшихся незыблемыми экономических законов, начиная с максимы «нельзя тратить больше, чем зарабатываешь».

Присвоение высших рейтингов надежности фактическим банкротам, чей суверенный долг приближается к  100% ВВП или (подчас существенно) превышает эту планку, есть удостоверение того, что экономика старого «рационального» капитализма перестала существовать, превратившись в постмодернистский коллаж симулякров. Теоретическое осмысление этого нового типа капитализма предполагает отказ не только от классической политэкономии производства и  накопления, но  и  от  марджиналистской эконометрики рынков. На  повестке дня — неслыханная доселе политэкономия жизни в  долг, привязанная к политике глобальной гегемонии;

· рынок в  условиях финансиализированного капитализма полностью утрачивает значение более-менее «ровного» пространства, на  котором, подчиняясь общим правилам, ведут игру агенты хозяйственной деятельности.

Рынок превращается в  стратегию, используемую привилегированными агентами, стоящими вне рынка (в чем и состоит их привилегия), против дискриминированных агентов, которых, действительно, заставляют существовать по  законам рынка. В  первую очередь такая дискриCalhoun C. From the Current Crisis to Possible Futures // Business as Usual. The Roots of the Global Financial Meltdown / C. Calhoun et al. (ed.). N.Y.: New York University Press, 2011. P. 26.

65. Очевидно, что термин «хронический кризис» является оксюмороном. Но это лишь выявляет то, что называть нынешнее состояние глобального капитализма «кризисом» означает участие в идеологической игре легитимации финансиализированного капитализма. Сопротивляясь втягиванию в такую игру, следует сказать: это не кризис, а нормальная фаза цикла самовозрастания финансового капитала, причем, как мы видели выше, наиболее прибыльная для него.

• БОРИС КАПУСТИН • минация направлена на наемный труд (постоянная озабоченность «гибкостью» рынка труда — характернейшая черта неолиберальной экономической политики). Титул too big to fail есть знак привилегированности, защищающий от наказаний «по правилам рынка» не только неудачников и провалившихся авантюристов, но и откровенных мошенников (конечно, если в отношении их по некоторым специфическим соображениям не устраиваются показательные процессы, как в случае Бернарда Мэдоффа).

Разумеется, финансиализированный капитализм — не универсальная модель, тиражирующая себя (с  теми или иными корректировками) по всему миру, и тем не менее — «образ будущего» для «отставших» в своем развитии обществ. Как и его предшественники — либеральный капитализм «свободного рынка»

и  «организованный» кейнсианский капитализм, этот новый вид капитализма существует только как доминантная структура, определенным образом формирующая «под себя» глобальное социальное пространство. Но  если одним из  важнейших условий существования первых была эксплуатация аграрных и  сырьевых ресурсов периферии, то  финансиализированный капитализм существует прежде всего за  счет ее промышленного, причем все более высокотехнологичного, производства.

Но, как и раньше, политэкономия организации такого производства на периферии по-прежнему имеет существенным образом некапиталистический или регрессивно-капиталистический характер. Коммунистические Китай и Вьетнам, теократическая Саудовская Аравия, президентско-династический Азербайджан, вроде бы демократические Индия и Бразилия, набирающие силу за счет столь жестких форм подавления сопротивления труда и контроля над ним, что им могли бы позавидовать иные диктатуры, — привилегированные партнеры финансиализированного капитализма66.

66. Это еще раз — уже на эмпирическом уровне — возвращает нас к теме связи капитализма и демократии. При прочих равных диктатура для капитала всегда предпочтительнее демократии по той простой причине, что она в значительной мере берет на себя труды и затраты по «дисциплинированию» рабочей силы, которые в условиях демократии входят в «издержки» капитала. Именно поэтому, как выразился топ-менеджер «Кока-Колы» Мухтар Кент, «Китай — более гостеприимное место для бизнеса, чем Америка» (Foroohar R. Op. cit. P. 28). Нельзя упускать из вида и то, что в конкретных обстоятельствах диктатуры могут упрочиваться за счет интенсивного экономического развития, в значительной мере обеспечиваемого внедрением капиталистических методов ведения хозяйственной деятельности (в том числе и даже преимущественно благодаря притоку прямых иностранных инвестиций). После кризиса 1989 года, кульЛОГОС №4 [88] 2012 • Нельзя упускать и то, что глобально доминантная структура отнюдь не гомогенна (она никогда не бывает таковой). Германия, Швеция, Франция и т. д. в значительной степени остаются производительными экономиками. Это еще раз подтверждает, что финансиализация, как когда-то индустриализация и любой масштабный экономический процесс, — это не некая естественная закономерность, а результирующая политической борьбы, в которую вовлечены разные фракции верхов и низов и которая принимает конкретный облик, в том числе облик «неотвратимого закона», в зависимости от хода и исхода такой борьбы.

РАС С УЖДЕНИЕ ШЕС ТОЕ

Сочетание капитализма и демократии в том сегменте периферии мирового хозяйства, который возник вследствие падения «реального социализма» в Восточной Европе и Евразии, определялось четырьмя важнейшими обстоятельствами.

Первое. В посткоммунистическом мире перевертывается известная из истории Запада последовательность решения ключевых вопросов общественной организации. На Западе вопросы «кто мы есть» (какова «наша» идентичность, где проходят «наши»

территориальные, социальные, культурные границы) и «каковы основные принципы и правила нашего общежития» (включая те из них, которые определяют политическое и административное управление, а также формы и отношения собственности) решались сугубо недемократически и до того, как появлялись хотя бы зачатки современной демократии. На ее долю приходились сравнительно легкие вопросы (их делало таковыми уже состоявшееся решение указанных выше сложных вопросов) о том, говоря словами Гарольда Лассвелла, «кто получает что, когда и как», в чем, собственно, и состоит функциональность демократии67. На Востоке многие ключевые элементы демократии, начиная с всеобщего избирательного права (но не конкурентная многопартийность), сложились до определения новых правил и принципов общежития и даже в ряде случаев (бывших СССР, СФРЮ, ЧССР, ГДР) до «окончательного» решения вопроса «кто минацией которого стало побоище на площади Тяньаньмэнь, Компартия Китая сознательно и весьма успешно использовала этот метод укрепления своего господства. Подробнее об этом см.: Gallagher M. E. Reform or Openness: Why China’s Economic Reforms Have Delayed Democracy // World Politics. 2002. Vol. 54. № 3.

67. См.: Lasswell H. Politics: Who Get What, When and How. N.Y.: P. Smith, 1950.

• БОРИС КАПУСТИН • мы есть». Отсюда многие видные теоретики делали вывод о неизбежном конфликте политической демократии, с  одной стороны, и приватизации средств производства и либерализации экономики (с ее скачком цен) — с другой как факторов роста неравенства и снижения уровня жизни масс. Как минимум такой конфликт должен был привести к демократически легитимированному капитализму, то есть капитализму, изначально глубоко трансформированному демократией, включая создание сильного «государства благосостояния» как условия консолидации либерального капитализма68. Этот сценарий не осуществился где-либо в посткоммунистическом мире, включая те его части, в которых неравенство и нищета принимали катастрофические масштабы, как, например, в России. Такое стало возможно только при том условии, что уже к началу так называемых рыночных реформ демократия была лишена политической функциональности и во всяком случае в странах, подобных России, стала лишь инструментом в руках власть и богатство имущих69.

Второе. Такая изначальная слабость демократии объясняется в первую очередь тем, что в отличие от распространенных мифов о «восстании гражданского общества против тоталитаризма» демократические движения до падения коммунизма нигде, за исключением Польши, не были хоть сколько-нибудь массовыми и организованными, обладающими хоть какими-то традициями и политическим влиянием. Где-то, как в ГДР или ЧССР, они появлялись в последнюю минуту, когда судьба «реального социализма» в Европе была уже ясна, а невмешательство СССР — гарантировано, где-то они не  появлялись совсем, где-то, как в Венгрии, коммунисты сами взращивали оппозицию, чтобы создать «круглостольный» камуфляж своим манипуляциям с влаСм.: Offe C. Capitalism by Democratic Design? // Social Research. 1991. Vol. 58.

№ 4. P. 865–892; Elster J. When Communism Dissolves // London Review of Books. 1990. January 25. P. 3–6.

69. Я имею в виду страны, в которых осуществляется режим накопления, (неуклюже, на мой взгляд) именуемый Иваном Желени и его коллегами как «капиталисты без капитализма», в  отличие от  другого режима — «капитализма без капиталистов», доминирующего в  посткоммунистических странах Центральной Европы. Первый характеризуется глубокими деформациями рынка (особенно рынков труда и капитала) и соответствующей «недоразвитостью» правовых институтов и welfare state (или его полным распадом). Это вызвано классовой победой «партийных бюрократов» в период развала «реального социализма» и успехом их стратегии конвертации политической власти в частную собственность (Eyal G., Szelenyi I., Townsley E. On Irony: An Invitation to Neoclassical Sociology // Thesis Eleven. 2003. Vol. 73. P. 14–15).

64 • ЛОГОС №4 [88] 2012 • стью-собственностью70. Конечно, в уникальном случае Польши выхолащивание мощной низовой демократии потребовало немалых усилий и политического мастерства, так что в переломном 1989 году сам Лех Валенса предельно драматично формулировал дилемму — либо «идем в Европу», либо имеем сильный профсоюз71. Дисфункциональность демократии в данном случае окончательно утвердилась лишь после правления экс-коммуниста А. Квасьневского (1995–2005), показавшего, что между вчерашними коммунистами и их либеральными будто бы антиподами нет разницы в политике капитализации посткоммунистических стран, разве что первые обычно действуют искуснее и решительнее вторых. Это и продемонстрировало то, что посткоммунистический транзит практически везде происходил под контролем сохранявших власть коммунистических элит, хотя и менявших свою конфигурацию за счет, с одной стороны, избавления от балласта «ортодоксов», а с другой — кооптации части вчерашних диссидентов и  лидеров демократических протестов, а  также новых «олигархов». Эмпирическое свидетельство тому — очень низкий показатель «оборачиваемости элит»

(elite turnover) во всех посткоммунистических странах, хотя в таких, как Россия, он, действительно, бьет рекорды72. Получается, что демократия в этой части мира была изначально лишена того импульса «честной и открытой низам игры», который задается ее происхождением из политического тупика, из безнадежной борьбы прочно экономически и политически укорененных

70. Стивен Коткин убедительно и  документированно показывает «славный 1989 год» как имплозию коммунистического истеблишмента. Объяснение коллапса коммунизма нужно искать в первую очередь на стороне власть имущих, а не оппозиции (Kotkin S. Uncivil Society. 1989 and the Implosion of the Communist Establishment. N.Y.: The Modern Library, 2010. Esp.

р. xiv ff ). См. также: Kumar K. The Revolutions of 1989: Capitalism, Socialism, and Democracy // Kumar K. 1989. Revolutionary Ideas and Ideals. Minneapolis: University of Minnesota Press, 2001.

71. Л. Валенса: «Мы не сможем подтянуться к Европе, если построим сильный профсоюз» (цит. по: Ost D. The Defeat of Solidarity: Anger and Politics in Postcommunist Europe. Ithaca, N.Y.: Cornell University Press, 2005. P. 37).

Политически это точное заключение: к 1991 году отношение к программе капиталистических реформ стало отчетливо дифференцироваться по линиям классовых различий. Этого не было еще в 1989 году, но в 1991м «классовое» отношение к реформам уже не могло удивлять, ибо они порождали зримые «классовые эффекты» (Przeworski A. Public Support for Economic Reforms in Poland // Public Support for Market Reforms in New Democracies / S. C. Stokes (ed.). Cambridge: Cambridge University Press,

2001. P. 121–122).

72. См.: Wasilewski J. Hungary, Poland, and Russia: The Fate of Nomenklatura Elites //

Elites, Crisis, and the Origins of Regimes / M. Dogan et al. (ed.). Lanham, MD:

Rowman & Littlefield, 1998.

• БОРИС КАПУСТИН • группировок, ни одна из которых не может добиться решающей победы и потому вынуждена идти на компромисс с противниками. Только институционализация такого компромисса делает демократию, как показал Данкварт Растоу, более-менее честной игрой с  «непредсказуемыми» результатами73. Если  же тупика нет, если демократию «создает» некий возобладавший над другими «субъект истории», каким бы он ни был, то демократию он будет строить под себя — в интересах укрепления своего господства. Так и произошло в России и не только в ней74.

Третье. Коллапс коммунизма в  Восточной Европе и  Евразии пришелся на апогей неоконсервативной революции на Западе и триумф, реальный или мнимый, того нового типа финансиализированного капитализма, который эта революция утверждала. Отсутствие альтернативы этому капитализму, изображавшемуся в качестве единственно «разумного» и «современного» общественного устройства вообще, было не  только идеологией Вашингтонского консенсуса, пресловутой TINA, сколь бы мощна она ни была сама по себе, насаждаемая всеми «идеологическими аппаратами» Запада. Отсутствие альтернативы было грубой материальной реальностью финансово-торговой зависимости бывших социалистических стран от Запада, созданной всем курсом их номенклатурных элит. Едва ли большим преувеличением является вывод о том, что в 1980-е годы «коммунизм в Европе выживал лишь постольку, поскольку западные капиталистические банкиры были готовы финансировать его»75. КоммунистиСм.: Rustow D. Transitions to Democracy: Toward a Dynamic Model // Comparative Politics. 1970. Vol. 2. № 3. P. 344–345, 352–353.

74. «Круглостольные» переговоры властей и  оппозиции имели место только в двух странах посткоммунистического транзита, но даже в Польше они походили больше на  отладку механизмов формирования нового правящего класса и прикрывающую это грандиозную пиар-акцию «исхода из коммунизма», чем на отчаянную схватку антагонистов в историческом тупике. Конечно, тот факт, что основные результаты «круглостольного» процесса были известны заранее и согласованы до его начала на тайных сходках главного полицейского коммунистической Польши генерала Кищака и главного борца за польскую свободу электрика Валенсы, лишь усиливает такое впечатление. О венгерском круглом столе, который даже с протокольной точки зрения завершился ничем, и говорить всерьез не стоит (см.: Osiatynski W. The Roundtable Talks in Poland // The Roundtable Talks and the Breakdown of Communism / J. Elster (ed.).

Chicago: University of Chicago Press, 1996; Saj A. The Roundtable Talks in Hungary // The Roundtable Talks and the Breakdown of Communism / J. Elster (ed.). Chicago: University of Chicago Press, 1996). В других же странах посткоммунистического транзита не было и этого.

75. Sebestyen V. Revolution 1989. The Fall of the Soviet Empire. N.Y.: Pantheon Books,

2009. P. xix.

66 • ЛОГОС №4 [88] 2012 • ческие элиты, проводившие конвертацию власти в  собственность и занятые демократической мимикрией, стремились лишь к усилению этой зависимости как, с одной стороны, дополнительному источнику прямого и косвенного обогащения, а с другой — глобально-системной гарантии незыблемости их нового положения в качестве демократического и капиталистического господствующего класса76. Именно этот альянс посткоммунистических элит, обеспечивших в целом преемственность своей власти со времен ancien rgime, и политических сил глобального финансиализированного капитализма с самого начала положил дисфункциональность демократии в качестве непременного и решающего условия посткоммунистического транзита как такового. Маргинализированные, как в  Польше, или слабые, а  то  и  вовсе отсутствующие, как в  большинстве других посткоммунистических стран, низовые демократические движения не могли выступить достойным соперником этому альянсу.

Отсюда вытекает то, что можно назвать общей формулой «демократических транзитов», наиболее ясно и бескомпромиссно выраженной Адамом Пжеворским так: эти транзиты несовместимы с каким-либо перераспределением собственности и богатства. Цена демократии — сохранение структур эксплуатации, характеризовавших ancien rgime. Политически переход к демократии требует демобилизации левых и безоговорочной реализации принципа правых — «демократия + незыблемость частной собственности»77. Не нужно думать, что сия формула — специфическое отражение южноевропейских или латиноамериканских «переходов к  демократии» на  том основании, что посткоммунистический транзит отличается от них уже тем, что он предполагает радикальное перераспределение собственности и богатства (через программы приватизации, огромную инфляцию, вызванную либерализацией экономики, и т. д.). Несомненно, формы собственности и масштабы концентрации богатства

76. Показательно, что первый  же визит американского президента в  освобождающуюся от  коммунизма Польшу в  июле 1989  года ознаменовался курьезом. Джордж Буш предложил Варшаве 100 млн долларов срочной помощи. Это немало обидело бывшую оппозицию: она рассчитывала в знак благодарности не менее чем на 10 млрд долларов. Но в этом и был просчет. Так уж ли велика была благодарность американцев? Многие тогдашние коммунистические вожди их вполне устраивали (порой даже больше, чем вчерашние демократические оппозиционеры), а приоритетом уже стала стабильность, а не скорейший и полный разгром коммунизма. (Все это обильно документировано в книги Виктора Себестиена.

См.: Sebestyen V. Op. cit. P. xx. Esp. Ch. 39.)

77. Przeworski A. Democracy as a Contingent Outcome of Conflicts // Constitutionalism and Democracy / J. Elster et al. (ed.). Cambridge: Cambridge University Press, 1988. P. 72–80.

• БОРИС КАПУСТИН • резко меняются, а также изменяется, как отмечалось выше, конфигурация господствующих элит, владеющих в тех или иных сочетаниях властью и собственностью. Но произошли ли принципиальные изменения в политэкономии господства, определяемые отношениями живого труда, отчужденного от средств его осуществления, к накопленному прошлому труду, находящемуся в распоряжении его персонификаторов в качестве особого класса? Ключевой вопрос заключается в том, отражает ли очевидная политическая преемственность власти коммунистической номенклатуры (мутировавшей в класс капиталистов и демократических и не очень политиков) скрытую политэкономическую преемственность господства от «реального социализма»

к  посткоммунистическому капитализму? Мы будем исходить из наличия такой политэкономической преемственности, хотя развернутую аргументацию этого положения оставим для другой работы.

Четвертое. Альянс местных посткоммунистических элит и сил глобального финансиализированного капитализма возможен лишь при условии соблюдения определенной схемы «разделения труда».

В этой схеме посткоммунистические элиты должны играть роль управляющих определенными сегментами периферии мировой капиталистической системы, обслуживающих ее ядро. Периферия — само по себе многоярусное явление, и быть такой периферией Евросоюза, как, скажем, Польша, — иное дело, чем быть сырьевой периферией мирового капитализма в целом, как Россия. Периферийность российского капитализма удачно описана отечественными исследователями78, и я не буду повторять ее характеристики. Отмечу лишь то, что этот тип капитализма производит такие деления между группами населения, которые разводят их по разным «жизненным мирам». В их основе лежат столь различные политэкономические принципы, что перед российской демократией вновь возникают неразрешимые для любой демократии вопросы — об общей идентичности сообщества и  о  фундаментальных правилах его организации.

Российской дисфункциональной демократии остается только не замечать эти кардинальные вопросы, и это — второе основное проявление ее дисфункциональности наряду с тем первым, о котором шла речь раньше, а именно неспособностью решать обычный для демократии «лассвелловский» вопрос о том, «кто получает что, когда и как».

78. См.: Тарасов А. «Второе издание капитализма» в России // Левая политика.

2008. № 7–8. C. 33–68; Кагарлицкий Б. Ю. Периферийная империя. М.:

Эксмо, 2009. Гл. 15–16.

68 • ЛОГОС №4 [88] 2012 •

ВМЕС ТО ЗА КЛЮЧЕНИЯ

До сих пор массовые демократические протесты на постсоветском пространстве были направлены исключительно против того, что мы назвали «дефектность демократии». Их самые яркие проявления — так называемые «цветные революции», но  также и митинги в России, начавшиеся в декабре 2011 года. «Цветные революции» принесли большое разочарование, а на Украине — даже своего рода реставрацию. В ряде случаев (на той же Украине) им удалось в  известной мере отладить процедурноинституциональную механику демократии, снизив уровень ее дефектности, но они не внесли никаких существенных изменений в характер посткоммунистического периферийного капитализма и, соответственно, никак не способствовали преодолению дисфункциональности демократии. Это должно стать важным уроком для протестного движения в России.

Но как преодолеть дисфункциональность демократии? Ведь она — уникальный и  новаторский продукт финансиализированного капитализма вообще и его периферийных проявлений в частности, причем не только с точки зрения методов и форм «пленения» государственной власти капиталом, но  и  в  плане деконструкции им сил сопротивления такому «пленению» (рабочего класса и его органов, но также коалиционных структур типа «народных фронтов», освободительных — в отличие от шовинистических и ксенофобских — националистических движений и т. д.). Движение «Оккупируй Уолл стрит» (OWS) — это, пожалуй, первая попытка нащупать саму логику борьбы против дисфункциональности демократии, и  степень политической зрелости этой попытки вряд ли выше той, которая была присуща в самом начале XIX века действиям луддитов против индустриального капитализма.

Пока зафиксировано только самое главное, что отличает сопротивление дисфункциональности демократии от протеста против ее дефектности79: как заявлено в «Декларации оккупации Нью-Йорка», «демократическое правление получает свою справедливую власть от народа … и подлинная демократия недостижима, если [ее] процесс определяется экономической властью»80. Это задача «деэкономизации» политики не  тольНе смешивать эти виды борьбы и видеть их специфику столь же важно, как находить и практически утверждать способы их связи в условиях периферии. Это особенно актуально, как отмечалось выше, на постсоветском пространстве.

80. См.: Declaration of the Occupation of New York City. 2011. URL: http://www.nycga.

net/resources/declaration.

• БОРИС КАПУСТИН • ко в обычном плане противодействия прямому или косвенному подкупу, точнее, покупке политиков «большими деньгами», но и в гораздо более серьезном смысле сопротивления сведению политики к «политическому рынку», само сохранение которого — главная предпосылка дисфункциональности демократии.

Это, конечно же, совсем другое дело, чем борьба с обычным авторитаризмом. Но OWS (пока?) не понимает то, что с финансиализированным капитализмом нельзя бороться, оставаясь в том состоянии «постмодернистской» деконструированности политической (и вообще всякой) субъектности, которая и есть продукт самого финансиализированного капитализма. Но именно такую деконструированность, то есть «чистую» спонтанность активности без лидеров, организации, ясных требований, определенных целей борьбы и  даже идентификации противника, OWS не без гордости считает своими определяющими признаками81. Однако они и делают OWS неспособной к генерированию власти, и думать, будто «экономической власти», против колонизации государства и  демократии которой протестует OWS, может противостоять что-то помимо другой власти, есть катастрофический политический, точнее, аполитичный идеализм.

Сможет ли вроде бы поднимающееся российское демократическое движение освоить горький опыт «цветных революций», понять прозрения OWS без копирования присущего ему идеализма — от этого зависит судьба не только демократии в России, но и всей страны на десятилетия вперед.

81. См.: Gautney H. What is Occupy Wall Street? The History of Leaderless Movements // Washington Post. 2011. October 10. URL: http://www.washingtonpost.

com/national/on-leadership/what-is-occupy-wall-street-the-history-of-leaderless-movements/2011/10/10/.

70 • ЛОГОС №4 [88] 2012 •

Гражданин Европы:

только миф?1

ЮРГЕН ХАБЕРМАС, ФРЭНСИС ФУКУЯМА

Когда новая книга ЮРГЕНА ХАБЕРМАСА «Кризис Европейского союза: ответ» поступила на полки книжных магазинов, The Global Journal попросил Фрэнсиса Фукуяму взять у автора интервью. В своем разговоре именитые собеседники формулируют самые насущные для Европы вопросы: дальнейшая политическая интеграция Европы, ее демократические основы, роль граждан в будущем континента. Это уникальное интервью подводит нас также к вопросам глобального управления. Европа по-прежнему служит многообещающей лабораторией идей для нового политического порядка.

Фрэнсис Фукуяма: Господин доктор, я очень ценю пафос вашей новой книги «Кризис Европейского союза». Мне кажется, что из-за кризиса евро Европа движется в сторону политического союза совершенно иного типа, но ошибочным образом работа над этим ведется как над связанным с элитами технократическим вопросом, который может быть решен без прямого обращения к европейской общественности. Никто из элиты не хочет снова возвращаться к конституционным вопросам, но демократическая подотчетность требует, чтобы столь важное изменение было результатом политического консенсуса, выстроенного вокруг совещательных общественных дебатов. Базис, на котором вы хотите заново основать Европейский союз как совместный продукт индивидуальных граждан и народов, также представляется мне разумным.

1. Перевод выполнен по  изданию: © The European Citizen: Just a Myth? // The Global Journal. May–June 2012. № 11. P. 47–53. Публикуется с любезного разрешения редакции.

• ЮРГЕН ХАБЕРМАС, ФРЭНСИС ФУКУЯМА •

Юрген Хабермас: Конечно, нельзя недооценивать исторические заслуги отцов-основателей и  правительств государств — членов ЕС, которые были двигателем процесса объединения или, по крайней мере, до сих пор его поддерживали. Более того, с годами пассивное одобрение Европы ее народами создало тенденции с долгосрочными последствиями. До сих пор большинство населения почти во всех государствах — членах ЕС демонстрировало благожелательную терпимость. Она основывалась также на эгоистическом интересе — пока процесс объединения всем приносил выгоды — хотя и по-разному. Правительство Германии смогло вернуть себе международную репутацию, ратуя за объединение Европы, а для восточноевропейских стран после 1989–1990 годов перспектива присоединения к ЕС выступила стимулом и подспорьем при переходе к демократическому капитализму. Финансовый кризис, вялотекущий начиная с 2008 года, разрушил это положение вещей. Кризис вскрыл структурный недостаток валютного союза, который политики недооценили во время введения евро. Здравая бюджетная политика со стороны отдельных государств-членов, к которой в настоящей момент призывает Ангела Меркель, сама по  себе не  может преодолеть экономический дисбаланс между экономиками национальных государств на  разных стадиях развития и  с  разной экономической культурой; для этого нам требуется транснациональное координирование политики и европейское соглашение по разного рода экономическим мерам, призванным исправить специфические недостатки конкретных стран. Для того чтобы получить общее экономическое правительство, выходящее за рамки простого управления, однако, необходимы конституционные и политические изменения. Государствам — членам Европейского валютного союза придется передать дополнительные полномочия институтам в Брюсселе. Станет очевидным перераспределение бремени поверх национальных границ, и одно это взывает к усилению прав парламента в Страсбурге. В конце концов, именно потребности экономики ведут Европейский союз к кризису легитимации и требуют, чтобы проект технократических элит был переведен на иное основание, а именно чтобы он предполагал большее участие населения. Но  Вы совершенно правы, указывая на то, что до сегодняшнего дня ни одному из правительств-участников и ни одной из политических партий не хватило смелости представить гражданам такой политический проект.

Ф. Ф.: Мой первый вопрос касается значения европейского гражданства. Из двух конститутивных опор вашей новой Европы, та, что связана с народами, в настоящий момент гораздо лучЛОГОС №4 [88] 2012 • ше сформирована и еще больше укрепилась за счет сопротивления, вызванного текущим кризисом. С  другой стороны, абстрактный идеал европейского гражданства существовал всегда, с самых первых дней Европейского союза, и находит свое выражение в голосовании в Европейском парламенте. Но в данный момент он имеет очень незначительное эмоциональное или сущностное содержание. Вы говорите об «ожидании, что рост взаимного доверия среди народов Европы приведет к возникновению транснациональной формы гражданской солидарности граждан союза, пусть и в смягченном виде»2. Но на чем будет основываться это доверие?

Ю.Х.: Позвольте мне по  отдельности обратиться к  нормативным и эмпирическим аспектам вашего вопроса. Идея «общего суверенитета» — разделяемая европейцами в их роли граждан ЕС и теми же самыми людьми в их роли граждан одного из национальных государств, входящих в союз, — должна развиваться от самых корней процесса создания конституции. Эта идея имеет важные последствия для нашего понимания будущей формы демократизированного политического союза. Если мы хотим перестать увиливать от вопроса о «конечной цели» процесса объединения, нам следует заложить правильные параметры.

Федеральное государство по модели США или ФРГ — ошибочная модель, означающая постановку нереалистически амбициозной цели — более амбициозной, чем это нужно или разумно. Нет необходимости вводить новый уровень федеральной администрации; почти все административные функции могут остаться у стран — членов союза. А Комиссия, которая трансформировалась бы в правительство, не должна отчитываться преимущественно перед Европейским парламентом, как того требует модель федерального государства. Для целей демократической легитимации было бы достаточно, чтобы европейское правительство в равной мере отчитывалось перед Европейским парламентом и перед Европейским советом, в которых представлены национальные правительства.

Из эмпирической перспективы ваш вопрос задевает больное место. Верно, что граждане всегда будут иметь более тесные связи со своими национальными государствами, чем с Европейским союзом. Однако нынешний недостаток взаимного доверия между европейскими народами является также следствием провала политических элит. Последние до сих пор избегают всех европейских тем; в своем национальном публичном пространстве

2. Habermas J. The Crisis of the European Union: A Response. Cambridge, UK: Polity Press, 2012. P. 29.

• ЮРГЕН ХАБЕРМАС, ФРЭНСИС ФУКУЯМА •

они перекладывают на «Европу» вину за принятие непопулярных решений, в которых сами принимали участие в Брюсселе.

Еще важнее, что до сих пор ни в одном из государств-участников ни разу не проводились европейские выборы или европейский референдум, достойные этого имени; граждане голосовали только по национальным вопросам и выбирали среди национальных политиков, тогда как европейские вопросы и мандаты были, по сути дела, скрыты. В результате этого безответственного поведения политики сегодня оказались перед дилеммой. Поскольку во время текущего кризиса граждане поняли, как глубоко политические решения, принимающиеся в Брюсселе, уже сейчас отражаются на их повседневной жизни, их интерес возрос. Но если бы граждане правильно истолковали это свое подозрительное внимание к европейским вопросам, они бы осознали и то, что разделяют общую судьбу.

Ф. Ф.: Разве не происходит очень быстрого регресса?

Ю.Х.: Нужно отличать долгосрочные тенденции от вызывающих эмоции текущих событий. Двуличие, с  которым правительства европейский государств последние два года относились к финансовому кризису, скандально. Они вели переговоры за закрытыми дверями и подделывали результаты из страха перед своими избирателями. Это разжигает взаимные национальные предрассудки и  оказывает соответствующее воздействие на общественные настроения, отражающиеся в опросах общественного мнения. С другой стороны, Европа уже давно стала чем-то само собой разумеющимся для молодого поколения. Представляете, как будут выглядеть опросы общественного мнения в случае роспуска валютного союза? Ведь молодые люди будут ошарашены, если вдруг придется показывать паспорта и снова по шестнадцать раз менять деньги, когда они автостопом путешествуют по Европе.

Ф. Ф.: Вы помещаете ваш конституционный проект в контекст «демократического легального приручения и облагораживания государственной власти». Это, конечно, с самого начала было ключевым элементом европейского проекта.

Ю.Х.: Не так всё просто. Здесь мы имеем дело с самым первым примером такой адаптации суверенного национального государства — и даже скорее первого поколения особенно уверенных в себе национальных государств с собственным имперским прошлым — к постнациональной констелляции нового мирового общества.

74 • ЛОГОС №4 [88] 2012 • Ф. Ф.: Но  разве не  вызвана слабость нынешней европейской идентичности тем фактом, что она описывалась преимущественно в негативных категориях, то есть быть европейцем означает быть против войны, против национального эгоизма и т. п., вместо того чтобы описываться в положительных категориях, например: «Я горжусь, что я — часть европейской цивилизации, которая представляет то-то и то-то» (и перечислить позитивные ценности)? Как в таком случае мы определяем эти ценности, и какого рода образовательный проект необходим для того, чтобы придать им смысл?

Ю.Х.: Ян Вернер Мюллер, молодой профессор политических наук из Принстонского университета, недавно ответил на распространенные обвинения относительно «провала европейских интеллектуалов» аргументом, который я нахожу убедительным.

Ожидания, согласно которым интеллектуалы должны построить «большой европейский нарратив», европейскую «идентичность»

при помощи нового мифа об основаниях, остаются заложниками «логики XIX века», утверждает он. Xорошо изученная ныне история о том, как историография, пресса и школа «изобрели»

в XIX веке национальное сознание, ввиду ее ужасающих последствий, подает не самый хороший пример. Мы в Европе все еще не изжили формы этнонациональной агрессии — как это показывает, даже внутри ЕС, пример Венгрии. Вот почему, по  моему мнению, достаточно процитировать пару примеров конкретной демографической и  экономической статистики, чтобы напомнить самим себе о снижающемся весе Европы в мире и спросить, не следует ли нам взять себя в руки, если мы хотим сохранить возможность защитить свои культурные и социальные формы жизни от нивелирующей силы глобальной экономики — и, что еще важнее, сохранить какое-то влияние на международную политическую программу в соответствии с нашими универсалистскими представлениями.

Ф. Ф.: Но  разве предлагаемое вами переоснование не  требует полного переосмысления понятия гражданства на европейском уровне?

Ю.Х.: Вы совершенно правы. Но не нужно недооценивать интеграционный эффект прошлых конфликтов. У европейских народов есть общая история конфликтов и примирений, она вполне может послужить ресурсом для создания общей политической культуры. Конечно, политика памяти в национальных государствах действует в обоих направлениях: она разделительная в националистском прочтении, интегрирующая — в рефлексивном.

• ЮРГЕН ХАБЕРМАС, ФРЭНСИС ФУКУЯМА •

Но вообразите себе кампанию, построенную вокруг альтернативы между «больше» или «меньше» Европы: сама эта тема подтолкнет к поискам перспективы, которые, в лучшем случае, поддержат усилия ведущих медиа по изложению и сравнению друг с  другом национальных взглядов. Более того, учитывая поляризирующую кампанию по поводу альтернативного будущего Европы, мы не должны забывать об интеграционных эффектах самого этого процесса конкуренции. Несмотря на  их приверженность общему делу, проевропейские партии до сих пор разделены по привычным линиям. Пока одна сторона хочет обеспечить более эффективную поддержку рыночного либерализма, другая намерена наделить Европейский союз наднациональным органом для регулирования рынков — что, если и  возможно, то только в масштабах континента. Эти дебаты сами по себе способствовали бы делу единой Европы, потому что программный раскол на либералов и социал-демократов впервые прошел бы поверх линий национальных союзов; он бы открыл дверь для европейской внутренней политики и дал стимул для формирования европейской партийной системы.

Ф. Ф.: Мне кажется, что более широкий вопрос об интеграции был поднят на уровне государств — членов ЕС в ответ на страх перед провалом усилий по  интеграции мусульманских меньшинств, но определения гражданства при этом стали формулировать более, а не менее партикуляристским образом. Есть ли способ совладать с этой темой и «европеизировать» ее?

Ю.Х.: Я, наоборот, ожидаю, что нации, сталкивающиеся у себя дома с постколониальной проблемой толерантного включения мусульманских культур, с большей готовностью откроются друг другу внутри европейского контекста в  результате прогресса в либерализации своих собственных обществ.

Ф. Ф.: Я знаю, что Ваша книга написана с точки зрения нормативной теории, а не как практическое руководство для современных лидеров. Но  меня интересует, как Вы оцениваете вероятность того, что Европа в ближайшее время пойдет на пересмотр конституции и  проведет реальные дебаты по  этим вопросам. У меня сложилось сильное впечатление, что низовая поддержка углубления Европы в данный момент очень мала как на севере, так и на юге Европы, поэтому никто не хочет сейчас снова поднимать конституционный вопрос.

Ю.Х.: Ваше описание верно в текущих условиях. Но ситуация крайне изменчива. Вы не должны забывать, что резолюция о так 76 • ЛОГОС №4 [88] 2012 • называемом Бюджетном пакте (Fiscal Compact) уже представляет большой шаг в  направлении координирования экономической политики на европейском уровне. Она создала динамику, принуждающую правительства к принятию мер. Политический класс не может больше исключать из повестки ключевые политические вопросы. Знакомая сегментация европейской политики по национальным сценам уже нарушена. Национальные парламенты и суды встревожены, а национальные медиа вынуждены все больше показывать, как финансовые меры, принимаемые в  Брюсселе воздействуют на  внутренние процессы и  способствуют «спасению» кредитоспособности государств и  банков.

Дополнительный стимул — осознание поразительного аспекта этого кризиса: впервые крах финансовой системы, которая была одновременно и  самым выскоразвитым сектором экономики и  величайшим бенефициаром глобального капитализма, был предотвращен или, по крайней мере, замедлен, только благодаря непреднамеренному вкладу граждан в их политической роли налогоплательщиков. Наверняка, эта динамика может еще больше развести народы. Но так или иначе, этот статус-кво больше не сможет продолжаться в знакомом технократическом ключе.

Ф. Ф.: Вы призываете к  тому, чтобы заново основать не  только ЕС, но  и  ООН, одновременно и  для государств, и  для граждан. Но что в институциональном плане может придать веса гражданам в авторитарных странах вроде Китая и Северной Кореи, если они не имеют голоса при выборе своих собственных лидеров? И как эти страны будут реагировать, если каким-то образом ООН станет поддерживать их собственных критиков?

Ю.Х.: Согласитесь, что если даже экономисты приблизительно не смогли предсказать второй глобальный экономический кризис, делать прогноз в отношении такого сложного образования, как международная политика в  новом глобальном обществе, было  бы чистым шарлатанством. Однако можно попытаться различить некоторые эмпирические тенденции и предвосхитить соответствующие политические проблемы. Я бы провел различие между редкими движениями угнетенных народов и социальных классов, с их амбивалентными, но в конечном счете прогрессивными последствиями, и нормальной правительственной деятельностью, которой приходится постоянно реагировать на систематические — в первую очередь, экономические — проблемы. Давайте сначала рассмотрим последний аспект.

Глобализация рынков и коммуникационных сетей за последние три десятилетия создала вместе с новым мировым сообществом и потребность в его координации. Эта потребность больЮРГЕН ХАБЕРМАС, ФРЭНСИС ФУКУЯМА • ше не может быть удовлетворена быстрым распространением международных организаций. Эти организации основываются на международных договорах и неспособны поддерживать политику, способную обратить вспять процессы, несущие крупные глобальные угрозы. Они уже недостаточны для того, чтобы регулировать финансовые рынки, предотвратить угрозу климатических изменений и  экологического дисбаланса, контролировать риски крупномасштабных технологий и направить решение конфликтов в  связи с  распределением уменьшающихся ресурсов, таких как нефть и  вода, по  мирным каналам. Я уже не говорю о противостоянии росту социального неравенства в национальных обществах и по всему миру. Борьба с этими проблемами требует создания новых институтов, способных вести глобальную внутреннюю политику. В  час величайшей нужды в ноябре 2008 года «Большая двадцатка» государств, впервые встретившись в Лондоне, действительно приняла поразительные резолюции по регулированию финансовых рынков.

Но почему они остались без последствий?

Глобальное обеспечение прав человека — это совершенно другой вопрос. Здесь нормативный прогресс обычно достигается через борьбу, вероятно, движимую нерешенными системными проблемами. История также разворачивается в этом направлении, как это типично амбивалентным, но не слишком предсказуемым образом продемонстрировали волнения в арабских странах.

Ф. Ф.: Не указывает ли провал попытки Совета безопасности оказать влияние на Сирию на то, что гуманитарное вмешательство далеко от  того, чтобы стать консенсуальным актом осуществления международного правопорядка3, но по-прежнему остается глубоко политическим решением, которое будет резко оспариваться в будущем? А следовательно, подобные нарушения прав человека все еще очень далеки от признания в качестве универсально разделяемой моральной озабоченности?

Ю.Х.: Какое влияние это, теперь уже единодушное, давление окажет на жестокость режима Ассада, еще предстоит увидеть.

В данном случае едва ли можно говорить о том, что моральные реакции международного сообщества как-то разделились. Скорее дело в том, что ООН в ее нынешнем виде слишком слаба для того, чтобы навязывать свою волю в стратегически тупиковых ситуациях на Ближнем Востоке. Похожие случаи представляют собой Северная Корея и Иран. С другой стороны, трудно пред

<

3. Habermas J. The Crisis of the European Union: A Response. P. 61.

78 • ЛОГОС №4 [88] 2012 • сказать, будет ли становящаяся в данный момент констелляция мировых держав, — а именно многосторонний мир, постепенно приходящий на смену господству сверхдержав, — поддерживать затянувшуюся реформу мировой организации или же будет подорван даже тот слабый уровень готовности к сотрудничеству, которого мы достигли.

Ф. Ф.: Мне очень близка Ваша трактовка генезиса современного понимания человеческого достоинства: оно укоренено в христианском восприятии морали, затем было секуляризировано и универсализировано Кантом и неразрывным образом связано с признанием. Одна из характеристик западных концепций достоинства, однако, — это четкая граница, проведенная между моральным статусом человека и моральным статусом нечеловеческого природного мира. Это резко контрастирует со многими восточными религиями, склонными помещать и  человеческую, и нечеловеческую природу в континуум, в котором первая теряет особый привилегированный статус, тогда как духовными характеристиками наделяются даже неодушевленные предметы. Это ведет одновременно и  к  более низкому уровню защиты прав человека, и к более четкому ощущению ответственности за природу. Похоже, мы на Западе теперь движемся, так сказать, на восток, стирая это различие. Меня интересует Ваше мнение: должна ли эта четкая граница быть стерта?

и если да, то как?

Ю.Х.: Это крайне интересный вопрос. Межкультурный дискурс о  правах человека, действительно, сдвинулся с  места за прошедшие двадцать лет. У меня сложилось впечатление, что иудеохристианскому Западу (и арабскому миру?) могла бы принести пользу хорошая доза «коммунитарианизма», знакомого нам по цивилизациям Востока, сформированным буддизмом и  конфуцианством. Западный капитализм нуждается в  корректировке своей избирательно либертарианской, по крайней мере, либерально-индивидуалистической интерпретации свобод. Я считаю, что мы должны подчеркивать единое происхождение либеральных и  демократических гражданских прав, а  также систематическую связь между этими классическими гражданскими правами и базовыми социальными и культурными правами.

Что касается Вашего вопроса, я хотел бы провести различие между сомнительной новой духовной очарованностью природой, с одной стороны, и желательным возвращением утраченного морального отношения к страданиям природных созданий — с другой. Разве азиатским цивилизациям не приходится также

• ЮРГЕН ХАБЕРМАС, ФРЭНСИС ФУКУЯМА •

предпринимать, хотя и по-своему, шаг, сделанный западным модерном при переходе от метафизически-космологического мировоззрения к постметафизическому мышлению? В нашей культуре этот шаг создал основание для неинструментального отношения к науке — к науке как к неотъемлемому компоненту нашего самосознания — а, с другой стороны, для рационального понимания морали и закона. В конце концов, моральное отношение к животным и растениям и к природе в целом не зависит от религиозного и метафизического мировоззрения, — иными словами, оно не  зависит от  проецирования характерного для языковой коммуникации отношения «Я–Ты» на весь мир в целом.

Перевод с английского Инны Кушнаревой 80 • ЛОГОС №4 [88] 2012 • Идея Европы1

ЛАЙОНЕЛ ГОССМАН

В 1991  ГОДУ в Принстонском университете, где я тогда преподавал, «идея Европы» была выбрана темой межфакультетского семинара для старшекурсников. Холодная война только что закончилась, последние таможенные барьеры между странами — членами ЕЭС (нынешний Евросоюз) готовы были пасть, и перспективы Европы казались крайне многообещающими. ЕС был в то время в первую очередь западноевропейским образованием, но начиная с 1991 года к нему — наряду со  Швецией, Кипром и  Мальтой — присоединились такие центрально- и восточноевропейские страны, как Австрия, Венгрия, Чешская Республика, Словакия, Польша, Румыния, Болгария, Словения, Латвия, Литва и Эстония. И конечно же, было восстановлено единство двух Германий. В  то  же время, однако, вспыхнули серьезные конфликты на этнической, религиозной и национальной почве в юго-восточной части континента, сектантские бесчинства в  Северной Ирландии и  баскский сепаратизм в Испании. Даже на Корсике вооруженное освободительное движение требует время от времени значительной передислокации французских войск и полиции. В Турции, которая является возможным кандидатом на полноценное членство в Евросоюзе в ближайшем будущем, продолжили крепнуть народные симпатии в  пользу более религиозного, исламистского общественного устройства. Между тем волнения и  нестабильность в Албании, настоящая гражданская война в Алжире и тяжелая экономическая обстановка в Марокко и ряде областей Ближнего Востока и Центральной Азии привели к усиленным потокам эмиграции, зачастую нелегальной, через Средиземное и Адриатическое моря в Италию, Испанию и Францию,

1. Перевод выполнен по изданию: © Gossman L. The Idea of Europe // Common Knowledge. 2010. Vol. № 2. P. 198–222.

• ЛАЙОНЕЛ ГОССМАН • что усугубило и без того напряженную социальную обстановку, вызванную в этих странах безработицей. Представители ультраправых националистских, расистских и антииммиграционных движений во Франции, до некоторой степени в Германии, Дании и Нидерландах, а в последнее время и в Британии идти на уступки, похоже, не собираются. А в Британии ЕС привычно рассматривается скорее как конфедерация независимых государств (этакий огромный таможенный союз или свободная торговая зона), объединенных тесным, но добровольным сотрудничеством по  множеству разных вопросов, нежели как федеративное государство, создание которого большинство других исходных участников считают конечной целью Европы.

И тем не менее похоже, что на пути к такому федеративному государству Европу ожидают разве что временные трудности и задержки, особенно принимая во внимание появление воинствующих исламистов, впечатляющий рывок Китая, превративший его в мировую державу, а также текущие экономические потрясения, на  фоне которых евро показал себя оплотом надежности. В свете всех этих событий некоторые размышления по поводу того, что стоит или должно стоять за словом «Европа», представляются все более уместными.

Довольно трудно дать определение Америки исходя из одной лишь географии — Америка значит гораздо больше. Но можно по  крайней мере провести вполне недвусмысленные физические границы. В случае Европы география не столь однозначна, особенно на востоке, где Европа встречается с Азией. В результате географические границы неразрывно связаны с историей и культурой, как ясно показал польский историк Оскар Калецкий в своей книге «Пределы и деление европейской истории»2, опубликованной в Лондоне вскоре после Второй мировой войны. В книге Калецкого отражены тревоги и переживания польского ученого-католика по  поводу послевоенного разделения Европы, отрезавшего Польшу от  европейской культуры, принадлежность к которой чувствовали многие поляки. Но у Калецкого по крайней мере не было сомнений в существовании единой европейской культуры. Другие отстаивали, вполне убедительно, точку зрения, согласно которой границы внутри европейской культуры важны не менее — а возможно, и более, — чем какое бы то ни было предполагаемое единство. Не далее как в середине 1990-х годов такой тезис выдвинул французский политолог и профессор публичного права Жерар Сулье. Мне бы

2. Halecki O. The Limits and Divisions of European History. N.Y.: Sheed & Ward, 1950. — Прим. пер.

82 • ЛОГОС №4 [88] 2012 • хотелось процитировать пространный пассаж из его книги L’Europe: Histoire, civilisation, institutions:

Идея единства Европы предполагает гармонию истории и географии континента. Однако такая гармония ни  в  коей мере не  является установленным фактом. Географически Европа — далеко не  природная данность; ее обычно определяют как полуостров, выступающий из Азии. Географы согласились проводить ее восточную границу — ту, которую природа не  прочертила сколько-нибудь отчетливо и  которая поэтому вызывает проблемы — по Уральским горам и Каспийскому морю. Но этим пограничным ориентирам не соответствует никакая политическая граница. Стоит спросить, до какой степени в таком случае следует считать частью Европы Россию? Это лишь один пример, хотя и самый главный, отсутствия четкого определения специфически европейского пространства. Иногда, чтобы определиться с географией, нужно обратиться к истории. Но рассматриваемый как целое континент не имеет и общей истории. В большинстве книг, где Европа представлена с исторической точки зрения, на первый план в качестве доказательства ее единства выдвигается цивилизация, которая, как предполагается, стала результатом ее долгой и неспокойной истории. Эта история, отмеченная, по общему признанию, распрями и насилием, тем не менее преподносится как основанная на общих ценностях и устремлениях.

Однако в действительности то, что описывается как европейская цивилизация, представляет собой, в сущности, западноевропейскую историю, а отождествить Европу в целом с Западной Европой попросту невозможно. Как говорить о Европе как единстве, игнорируя при этом ее часть, а именно Россию, на том основании, что она простирается на восток через всю Азию до Японского моря? Игнорируя балканские земли, поскольку из-за десяти веков в составе Византийской империи и еще пяти в составе Османской империи их история существенно отличалась от истории Запада?.. Как говорить о Европе как единстве, попросту исключая ту ее часть, которой на Западе на протяжении веков не  придавали значения? На  это несоответствие между географическим пространством Европы и  тем, что мы называем европейской цивилизацией, нельзя просто закрыть глаза. Нельзя попросту сделать вид, что географическое пространство задало те рамки, внутри которых создавалась цивилизация. В силу этого любая попытка рассмотреть пространство Европы в целом означает необходимость взглянуть в лицо тем противоречиям, которые исторически разделили этот континент. Тем самым, когда мы слышим, как оперируют такими терминами, как «европейская цивилизация» или «европейская культура», мы должны помнить, что означаемое ими обычно связывается в первую очередь с западной частью континента3.

3. Soulier G. L’Europe: Histoire, civilisation, institutions. Paris: A. Colin, 1994. P. 12.

• ЛАЙОНЕЛ ГОССМАН • В чем же в таком случае состоит идея Европы, если она не относится явным образом ни к четко установленному географическому или физическому пространству, ни к единой истории или культуре? Как и при каких обстоятельствах эта идея возникла?

Возможно, стоит начать с моих личных воспоминаний о том, как я рос в большом промышленном городе в отдаленном уголке Европы в годы перед Второй мировой войной. В те годы мы, шотландцы, считали само собой разумеющимся, что Европа — под которой мы понимали великие европейские державы — является центром вселенной. От  того, что происходило и  решалось там, и прежде, и теперь зависела жизнь всего мира. Кроме того, ни у кого не вызывало сомнений, что Париж (наряду с Лондоном, Берлином, Веной) был культурной столицей мира.

Даже Соединенные Штаты, ставшие, несомненно, ведущей мировой державой вследствие их решающей роли в  Первой мировой войне и в заключении последовавшего за ней мира, казались далекими и незначительными, тем более ввиду того что они в существенной мере отошли от участия в международных делах. Как бы то ни было, американская культура и американский образ жизни казались, по сути, ветвью европейских, только больше привязанной к современным технологиям (холодильники, автомобили и тому подобное) и меньше — к традиции. Кроме того, в те дни сегрегация была по-прежнему в порядке вещей, черные в Америке были все еще людьми-невидимками, и население этой страны считало себя просто переселенцами из Европы.

Япония, несомненно, тоже была могущественной державой.

Свой крутой нрав она показала победой над бескрайней Российской империей и оккупацией Кореи. В середине тридцатых годов она вторглась в Маньчжурию и вела беспощадную войну против Китая. В школе нас приучали видеть в Японии своего рода азиатскую Британию, восточную версию (или, скорее, имитацию) нас самих. Я помню, как нам говорили, что Япония, как и мы, — островная страна, выживание которой зависит в первую очередь от  интеллектуальных, а  не  природных ресурсов.

Безусловно, к 1930-м годам Япония стала более грозной силой и,  кроме того, перестала быть союзником, каким была в  Первую мировую войну. Тем не менее в то время лишь немногие верили, что даже самая продвинутая из азиатских стран способна на нечто большее, чем стать второсортной имитацией Британии, Франции или Германии. Что касается остального мира, большая часть Африки находилась под европейским колониальным управлением, так же как и вся центральная, южная и юговосточная Азия; Австралия принадлежала Британии, Южная Африка зависела от Европы культурно и отчасти экономически, хоть и находилась в сфере влияния Америки. Штаб Лиги Наций 84 • ЛОГОС №4 [88] 2012 • находился в Европе, и большинство проблем, заботивших мировых лидеров, были европейскими проблемами.

Но в моем родном Глазго центральное положение Европы отнюдь не занимало умы масс. Люди были поглощены отчаянными попытками не лишиться работы, зарабатывать на еду и одежду им и их семьям, не заболеть и не получить увечий на производстве. Даже в  более богатых и  развитых странах жизнь большинства, полная тягот и  забот, не  отличалась комфортабельностью и благополучием. Вдобавок, будучи жителями Великобритании, а точнее, ее дальней северной части, мы не ощущали себя исключительно или хотя  бы главным образом европейцами. В  школе нас учили, что наша судьба неразрывно была связана с раскинувшимися по всему свету землями британских доминионов и колоний. У большинства из нас (в том числе у меня) были родственники в Канаде, Австралии, Новой Зеландии или Южной Африке — странах с похожими нравами, языком, институтами. Нам, жителям Глазго, Милан и Вроцлав казались гораздо более далекими, чем Монреаль или Брисбен, и во многом так оно и было. Пароходы нескольких корабельных компаний на реке Клайд совершали еженедельные рейсы в Канаду. Добраться до Милана или Вроцлава было куда сложнее.

Читая истории австралийского писателя Дэвида Малуфа о юности, проведенной в Брисбене в годы перед Второй мировой войной, я представлял себе что-то вроде тропического Глазго. Всё, за исключением жары и флоры с фауной, было точно таким же, как в провинциальной Британии. В те годы никто из нас не осознавал, что империя уже готова развалиться, подобно карточному домику. Мы чувствовали себя и в Европе, и вне ее. Поэтому мы не сильно волновались по поводу европейского заката. Мы были британцами.

Но на  европейском континенте и  даже в  менее провинциальных британских землях дела обстояли совершенно иначе.

Кризис чувствовался все сильнее, опасения за будущее Европы росли. Культурный пессимизм fin de sicle (самым ярким выразителем которого был Ницше) распространился в среде образованного среднего класса. Катастрофическая Первая мировая и ее последствия привнесли ощущение необратимого политического упадка. Огромный успех «Заката Европы» Шпенглера был симптомом общего пессимистического климата.

Шпенглер преподносил европейский закат как неизбежный факт и советовал стоически принять его:

Мы рождены в это время и должны смело пройти до конца предназначенный нам путь. … Терпеливо и без надежды стоять на  проигранных позициях — таков наш долг. Стоять, как тот

• ЛАЙОНЕЛ ГОССМАН • римский солдат, чьи кости нашли перед воротами Помпеи, погибший, потому что ему забыли отдать приказ об отходе во время извержения Везувия. … Этот полный чести конец есть единственное, чего нельзя отнять у человека4.

Ждет ли Европу закат, не представляло вопроса. Единственный вопрос был в том, будет ли ее кончина благородной.

Два эссе Поля Валери о «Европе» и «Европейце», относящиеся к 1920-м и 1930-м годам, могут на первый взгляд показаться оптимистичными, написанными в состоянии радостного оживления по поводу победы союзных войск над кайзером. Но потребность Валери определить, что представляет собой Европа и что такое «европейский дух», сама по себе является признаком того всеобщего страха перед будущим, который ощущался в то время в интеллектуальных кругах. Когда в 1922 году он смело заявил, что «по части могущества и ясного знания Европа по-прежнему, даже сегодня, далеко превосходит остальной мир», он неявным образом признавал, что верховенство Европы уже вовсе не столь однозначно и бесспорно, как прежде.

Второе эссе, написанное в 1935 году, по понятным причинам более пессимистично и пронизано дурными предчувствиями:

Европейский дух, сформировавшийся благодаря многочисленным обменам между народами Европы, ждут, вероятно, потрясения, сравнимые с потрясениями в мире политики и экономики.

… То, что мы когда-то пытались объединить, то, что, казалось, тяготеет к объединению силой обстоятельств, сегодня, похоже, раскалывается. И если раскол пойдет дальше, он вполне может привести к тому, что люди на этом континенте будут становиться все менее понятны друг для друга.

Примерно в это время Валери записал свое знаменитое элегическое замечание: «Мы, цивилизованные общества, знаем теперь, что мы тоже смертны».

Похожие высказывания прозвучали в вышедшей в 1935 году «Истории Европы» английского историка Г.А.Л. Фишера, которая с тех пор многократно переиздавалась. Фишер предпринял попытку определить «дух», или «идею», Европы. Начал он с того, что «мы, европейцы, — дети Эллады». К эллинскому влиянию необходимо прибавить христианское: «Исповедовать христианство означало, так сказать, быть принятым в братство европейских наций. Не исповедовать христианство означало быть изгоем и врагом. Значительную часть европейской истории соШпенглер О. Человек и  техника // Культурология. XX  век: Антология.

М.:

Юрист, 1995. C. 492.

86 • ЛОГОС №4 [88] 2012 • ставляет извечный конфликт Востока и Запада, который, начавшись с войн Греции с Персией, возобновился затем в виде долгого поединка между христианством и исламом». Будучи примерным английским либералом, Фишер добавляет еще несколько деталей, которые считает существенными для определения Европы: «идеи национальности и ответственного перед народом правительства, свободы и прогресса, демократии и демократического образования», а также «несравненные дары современной науки». Однако в конце этой работы звучат более мрачные высказывания. Первая мировая, признает Фишер, обозначила водораздел в судьбе Европы:

Когда мир покинул Европу, сознание обычных людей в значительной мере покинула та непоколебимая вера в гражданскую свободу и в силу мирного убеждения, которая была отличительной чертой XIX столетия. Война оставила нам порочное наследство. Моральное единство Европы подорвано. Нордическое язычество наступает на христианство. Безумный радикализм грозит разорвать цельную ткань цивилизации. … Участники Лиги Наций не сумели воплотить чаянья своих народов. Чувство приближающегося бедствия нависает над Европой5.

Именно этому чувству кризиса, распространившемуся среди европейских образованных классов, мы обязаны появлением между 1930 и 1960 годом целого ряда работ, в которых предпринимается попытка дать определение Европе как цивилизации.

Их авторы откликнулись на чувство утраты Европой и ее элитой своего высокого положения и на страх или предчувствие сокрушительного поражения от варваров, наступающих извне и изнутри, — американцев, японцев, русских, с одной стороны, и неугомонных, необразованных и все более недовольных трудящихся масс — с другой.

К этим работам относятся книга Кристофера Доусона «Создание Европы: введение в  историю европейского единства»

(1932), несколько книг двух швейцарских авторов, Гонзага де

Рейнольда6 и Дени де Ружмона7, а также двухтомная «Европа:

история одной идеи» (1958) итальянского историка Карло Курчио8. Первопроходцем был Доусон, выразительно изложивший идеи, по сути, христианского характера. Замечая, что теперь, коFisher H. A. L. History of Europe. L.: Edward Arnold, 1938. Vol. 3. P. 1184, 1222, 1244.

6. См., напр.: De Reynold G. L’Europe tragique. Paris: Editions Spes, 1934; Idem.

Qu’est-ce que l’Europe. Fribourg, CH: ditions de la Librairie de l’Universit, 1941; Idem. La Formation de l’Europe. Fribourg, CH: Egloff, 1944–1957.

7. См., напр.: Idem. L’Europe en jeu. Neuchtel: Ed. de la Baconnire, 1948.

8. Curcio C. Europa: Storia di un’idea. Firenze: Vallecchi, 1958.

• ЛАЙОНЕЛ ГОССМАН • гда Россия и Америка избавились от европейского опекунства, а  «народы Востока вновь заявляют о  правах восточной культуры», «вызов европейской гегемонии брошен со всех сторон», он настаивал на том, что «истинные основания» единства, которыми только и можно «защитить дело Европы» и обеспечить выживание европейской цивилизации, «необходимо искать не в политических или экономических соглашениях, а в восстановлении той духовной традиции, на которой это единство изначально основывалось»9. «Европейская культура, — объяснял он в сериях лекций на Би-би-си осенью 1932 года, — с некоторых пор претерпевает процесс секуляризации и материализации, который не только уничтожил ее единство, но и несет в конечном счете угрозу варварства, поскольку означает возврат к племенной морали и низведение демократии до диктатуры масс, а науки — до своего рода утилитарной магии»10.

Идею, что христианство составляет суть определения Европы (а «быть европейцем» означало в свое время фактически то же, что «быть христианином»), можно найти в очень многих книгах и статьях на тему Европы. Причины очевидны: начиная со Средних веков и вплоть до XVII века самоидентификация Европы как сообщества в значительной мере задавалась мусульманским давлением с Балкан и из Испании, а также татарскими и прочими вторжениями с востока. В то же время идея, согласно которой христианство составляет суть определения Европы, стала проблематичной начиная примерно с середины XX века, когда демографическая ситуация в Европе серьезно изменилась в результате мирного, если и не всегда полностью легального, притока нехристиан. Новые демографические элементы (главным образом мусульмане) явно отличаются от старого еврейского населения Европы. Евреи привыкли занимать маргинальное положение везде, где бы они ни оказывались, и в целом, если их терпели, им было достаточно уже этого. В той мере, в какой им хотелось играть более активную или заметную роль в публичной жизни обществ, где они жили, они готовы были отказаться от  своего иудаизма или по  крайней мере оставить его дома в кругу семьи. По-видимому, новые переселенцы не привыкли к такому разделению публичной и частной сфер; во всяком случае многие, похоже, его не принимают. Их присутствие подталкивает к  нелегкому переосмыслению того, что стоит за словом «Европа», коль скоро ни в христианском, ни в либеDawson Ch. The Making of Europe: An Introduction to the History of European Unity. N.Y.: Sheed and Ward, 1952. P. xxv.

10. Idem. The Modern Dilemma: The Problem of European Unity. L.: Sheed and Ward, 1932.

88 • ЛОГОС №4 [88] 2012 • ральном и светском виденьях Европы места им не находится.

Кроме того, угасание в большинстве европейских стран христианской веры и христианского уклада сделало утверждение о том, что христианство составляет суть определения Европы, более спорным (или смутным), тогда как пропаганда экстремистских правых расистских движений вроде Британской национальной партии и Национального фронта во Франции привела к тому, что утверждать подобное многим стало неловко.

Образованные люди, оказавшиеся ближе к центрам культуры и влияния, чем я в далекой Шотландии, были серьезно озабочены перспективами Европы, чувствовали ее глубоко упадочное состояние и искали пути ее спасения. Свидетельством этому может служить «На повороте» — автобиография Клауса Манна, сына Томаса Манна, повествующая о  молодости, пришедшейся на 1920–1930-е годы. Именно тревога Клауса Манна за будущее Европы привела к тому, что он серьезно заинтересовался — сегодня забытым — панъевропейским движением КуденховеКалерги. Рихард Куденхове-Калерги, космополит, джентльмен, ученый и дипломат, родился в 1894 году в Токио от матери-японки и  отца — австрийско-греческого аристократа. Свое движение за  создание Соединенных Штатов Европы Куденхове-Калерги основал в начале 1920-х годов, то есть по следам катастрофической войны, которая полностью стерла с карты империю Габсбургов и различные страны старой Европы, очертания других, таких как прежняя Россия, изменила до  неузнаваемости и страшно истощила всех, включая победителей.

Съезды Панъевропейского союза прошли в Вене в 1926, Берлине в 1930, Базеле в 1932 и снова в Вене в 1935 годах. Следующий съезд прошел в 1943 году в изгнании, в Нью-Йорке, куда Куденхове-Калерги бежал из Австрии в 1938 году. Среди многочисленных сторонников движения некоторые были либералами или склонялись к левым взглядам, однако большинство были центристами либо симпатизировали правым идеям. В их число входили Аристид Бриан, французский министр иностранных дел; Густав Штреземан, немецкий министр иностранных дел; Эдуард Эррио, лидер французского кабинета и  председатель палаты депутатов; Эдвард Бенеш, президент Чехословакии;

Энгельберт Дольфус и Курт фон Шушниг, которые один за другим были канцлерами Австрии; Лео Амери, британский секретарь по делам колоний; также молодой Уинстон Черчилль, молодой Конрад Аденауэр и молодой Морис Шуман. Движение нашло поддержку в среде историков и политических теоретиков, таких как Гульельмо Ферреро, итальянский либерал, и Бертран де Жувенель, французский консерватор. Среди писателей поддержку выказывали среди многих других Т. и Г. Манны, Б. Шоу,

• ЛАЙОНЕЛ ГОССМАН • Ортега-и-Гассет, Унамуно и  Сальвадор де Мадарьяга; среди музыкантов — Б. Вальтер, Ф. Крейслер и  Р. Штраус. Эйнштейн и Фрейд проявляли интерес и благосклонность, а католическая церковь отозвалась о  движении с  большой симпатией11. Черчилль благоволил движению уже с конца 1920-х годов, и именно после новой встречи с Куденхове-Калерги в Лондоне в 1946 году он, теперь уже великий лидер и творец победы над нацистами, произнес свою знаменитую речь 1947  года в  Цюрихском университете, призвав европейские нации объединиться и  образовать федерацию, к которой Британия, по-прежнему остававшаяся в глазах Черчилля сердцем мировой империи, не могла присоединиться, но которую приветствовала и была готова поддержать. И в 1930, и в 1947 годах представление Черчилля о федеративной Европе в точности соответствовало идее Куденхове-Калерги, поскольку последний также исключал Британию (а заодно и Россию) из своей европейской федерации.

Разумеется, идея Европы как чего-то большего, чем географический термин, не была чем-то новым. Уже в раннее Средневековье Европа ассоциируется не просто с регионом, а с остатками Западной Римской империи и все больше — с христианством. В XVI веке Реформация, формирование могущественных национальных монархий во Франции, Испании и Англии и секуляризация политики (после эпохи Макиавелли) поколебали концепцию Европы как образования, которому неизменно сопутствует христианство, хотя более древняя концепция так никогда и не была окончательно подорвана. Но возрождение учености и обновление классических наук вывели на первый план другое основание для чувства европейской общности и общей европейской культуры. Европе всегда сопутствовала международная и межконфессиональная respublica litteraria: она воплощалась в литературе, искусствах и науках, в общем христианском и классическом наследии.

По мере расширения торговли, географических открытий и  колонизации влияние Европы распространилось за  моря, а опасность со стороны ислама спала. Новая уверенность европейцев в своих силах стала выказывать себя в творениях космополитического и оптимистичного XVIII века. Вольтер, к примеру, проявил необычайно великодушную открытость по отношению к другим культурам, а в своих Essai sur les murs впервые создал всемирную историю, радикально порвав с  европоцентристской моделью. В то же время Вольтер не скрывал своей гордости за достижения и растущее влияние Европы, столь неKajima M. Coudenhove-Kalergi. Le Pionnier de l’Europe unie. Lausanne: Centre de recherches europennes, 1971. P. 101–105.

90 • ЛОГОС №4 [88] 2012 • соразмерные ее скромному статусу самого маленького из континентов: он ее называл notre petite Europe. Вильям Робертсон, ректор Эдинбургского университета и крупный историк Просвещения, объявил в предисловии к своей «Истории правления императора Карла V» (1769), что невозможно больше писать историю одной европейской нации, не занимаясь при этом написанием истории всех остальных. Его более знаменитый современник Эдвард Гиббон писал в «Истории упадка и крушения Римской империи», что вдумчивый историк должен …смотреть на Европу как на огромную республику, разнообразные обитатели которой достигли почти одинакового уровня благовоспитанности и умственного развития. Баланс сил будет в пользу то одной, то другой державы, благосостояние нашего или соседнего государства может то  увеличиваться, то  уменьшаться, но эти частные перемены не в состоянии нарушить нашего общего благосостояния, не в состоянии уничтожить тех искусств, законов и нравов, которые так возвышают европейцев и их колонии над остальным человечеством12.

Эдмунд Берк пишет о «совокупности наций, содружестве, фактически представляющем собой одно большое государство, имеющее при некотором разнообразии местных обычаев и установлений единое основание в лице общих законов». Берк — один из тех, кто подчеркивает христианскую составляющую идеи Европы.

В «Письмах по поводу предложения о мире с Директорией Франции, виновной в цареубийстве» (1796) он пишет:

Европейские нации исповедовали одну и ту же христианскую религию, пребывая в согласии относительно фундаментальных вопросов, расходясь немного в церемониях и второстепенных доктринах, тогда как общая форма правления и экономического устройства произошла во всех странах Европы из одних и тех же источников, а именно древних германских или готских обычаев и феодальных учреждений, которые следует рассматривать как порождения этих обычаев… когда благодаря римскому праву все перечисленное было упорядочено и превращено в систему.

Всего несколькими годами ранее, как раз перед началом французской революции, Антуан де Ривароль отмечал, что Европа достигла в мире …степени могущества, не имеющей прецедентов в истории: количество ее столиц, скорость и частота, с которыми люди передвиГиббон Э. История упадка и крушения Римской империи. М.: Олма-Пресс,

2001. С. 532.

• ЛАЙОНЕЛ ГОССМАН • гаются между ними, развитие публичных и частных коммуникаций превратили ее в одну необъятную республику, состоящую из империй и королевств, более могущественных, чем все те, что когда-либо существовали прежде.

Все эти взгляды на Европу были по существу федералистскими: Европа была «совокупностью», «содружеством». Она состояла из государств — главным образом западно- и центральноевропейских, — которые выросли вместе и имеют за плечами совместную историю и общее культурное наследие; равновесие между ними поддерживалось так называемым балансом сил.

У Наполеона, с другой стороны, была идея единого европейского государства. Император, как мы можем узнать из «Мемориала Святой Елены», …стремился установить единые принципы, единую систему повсюду: общеевропейский закон, общеевропейский верховный суд с неограниченными полномочиями по пересмотру всех неправильных решений, валюту с единой стоимостью, но в разной монете avant la lettre, единые меры размера и веса, единые законы и т. д. Все европейцы превратились бы вскоре в одну нацию, и любой путешественник, куда бы он ни направился, всегда оказывался бы на родине.

Эти два конкурирующих понятия — Европы как федерации государств и  Европы как федеративного государства  — живы до сих пор; современные дебаты не новы, и европейцы привыкли к ним (как, разумеется, и американцы).

Эти дебаты возникли, к  примеру, вокруг Германии после того, как Наполеон официально ликвидировал Священную Римскую империю: должна  ли была Германия превратиться в Staatenbund (конфедерацию или лигу отдельных государств) или же в Bundestaat (федеративное государство)? Такие дебаты возникли и после гражданской войны, разделившей в 1847 году швейцарские кантоны на два враждующих лагеря: с одной стороны — протестантские и либеральные кантоны, склонные поддержать большую централизацию, с другой — кантоны католические и консервативные, которые, будучи беднее и слабее, боялись оказаться поглощенными федеративной системой. Своего добились первые, и по федеральной Конституции Швейцарии 1848  года конфедерация независимых кантонов трансформировалась в  федеративное государство. Зачастую такая трансформация, похоже, происходит в ответ на имеющуюся угрозу.

В случае Швейцарии и Германии — со стороны больших, превосходящих в мощи унитарных государств у их границ; в случае современной Европы — со стороны США и СССР… 92 • ЛОГОС №4 [88] 2012 • В XIX веке, как и в XVIII, многие писатели приходили к мысли о единстве европейской культуры, а некоторые даже выдвигали проекты общеевропейской политической федерации: Гете, Гегель, Шлегели, Сен-Симон (чей проект объединенной Европы был опубликован во время Венского конгресса), Новалис (наметивший в своей статье Die Christenheit oder Europa возможности объединения Европы на христианских основаниях), Прудон и Гюго. Но все эти идеи, за исключением, быть может, проекта Сен-Симона, были, как заметил Генрих Манн, плодами умов поэтов. Согласно Сулье, идея общеевропейского единства …не была сформулирована вплоть до  XIX  века, да и тогда лишь в умах некоторых философов и поэтов, в период, когда стали очевидны важные перемены в  жизни Европы: с  одной стороны, установленным общеевропейским политическим порядкам всерьез угрожали появившиеся на континенте националистские движения; с другой — на прочих континентах на глазах великих европейских держав происходил подъем новых держав, которые со временем могли бросить вызов господству первых в остальном мире. Но ни одно правительство в то время так и не вынесло подобную идею на рассмотрение13.

Не только правительства не  поддержали эту идею: она не  получила поддержки и  со  стороны населения. Популярного понятия Европы не существовало, выражение «быть европейцем»

не имело в XIX веке того популярно доступного смысла, какой имели выражения «быть немцем», «быть французом» или «быть британцем». Возможно, смысл имело выражение «быть белым», указывая на отличие от «цветных» народов необъятных европейских колоний и империй, от африканцев и азиатов; возможно, «быть христианином» — в противоположность язычникам, индуистам, буддистам или прежде всего мусульманам. Поскольку термин «европеец» означал, по-видимому, «белый христианин», было бы интересно посмотреть, насколько часто он использовался для отличения христиан в Америке, Канаде или Австралии от коренных американцев, австралийских аборигенов, маори или от живущих в Америке азиатов и африканцев.

Кем ощущали себя европейцы по крайней мере в XIX веке и начале XX, так это французами, немцами, итальянцами, испанцами, поляками и т. д.

Куденхове-Калерги отметил это положение дел в одной из своих ранних книг:

Раскол западных христиан [на протестантские и католические нации], секуляризация Европы, просвещение  — все это оберSoulier G. Op. cit. P. 6.

• ЛАЙОНЕЛ ГОССМАН • нулось разрушением тех духовных уз, которые внутренне связывали народы. Язык стал наследником религии. Каждый европейский народ создал национальную литературу, произведения которой распространились повсюду, размноженные печатным станком. Эти национальные литературные традиции разделили Европу на определенное количество сообществ, у каждого из которых была своя школьная программа и которые в результате разнообразия языков не могли достичь взаимопонимания. Обязательность школьного обучения вынуждала каждого европейца присоединиться к сообществу с той или иной национальной школьной программой. Эти сообщества со своими школьными программами, частицы европейского духа, и есть нации. Они — секулярно-религиозные сообщества, сплоченные таинством языка и культом национальных поэтов и национальных героев. Школа, литература, печать — такова анатомия современной нации14.

В свете этих замечаний понятно, почему Якоб Буркхардт, европеец старой закалки, человек ancien rgime (он  был родом из древнего свободного города-государства Базеля, не принадлежал ни к одной из этих новых наций и смотрел на них с недоверием), мог пойти против веяний своего времени, наградив презрением и  печать, и  обязательное школьное образование.

Прежняя respublica litteraria была объединена общим знанием латыни, а то и греческого — даже после того как ученые начали писать исключительно на местных языках. При этом один из этих местных языков, французский, стал средством коммуникации большинства образованных европейцев. Именно массовая грамотность, а также национализация и демократизация школьного обучения спровоцировали, согласно Буркхардту (эту мысль в более или менее явной форме разделял и Куденхове-Калерги), национализм XIX и начала XX века и подорвали прежний европейский космополитизм — «культуру старой Европы», как любил выражаться Буркхардт.Таким образом, идея общеевропейского сообщества в той или иной форме имела место на протяжении многих веков. Некоторые авторы даже выдвигали проекты политического объединения. Но, похоже, Куденхове-Калерги был первым, кто создал реальное и более-менее успешное политическое движение на основе конкретных проектов европейской федерации и сколько-нибудь успешно апеллировал к чувству принадлежности к европейцам (по крайней мере у наиболее образованных высших классов). В своем поиске союзников и сторонников он был столь же неутомим, сколь и  неразборчив. Хотя он резко выступал против Гитлера и  недвусмысленно осуждал нацизм и антисемитизм, он с гордостью сообщает, что в 1923 году написал открытое письмо Муссолини,

14. Coudenhove-Kalergi R. Pan-Europe. N.Y.: Knopf, 1926. P. 157–158.

94 • ЛОГОС №4 [88] 2012 • умоляя того «спасти Европу», посодействовав улаживанию отношений между Германией и Францией, и сделать тем самым первый шаг на пути к европейской федерации15. Реальная опасность для Европы, говорил он Муссолини, исходит не  от Германии, а  от  Запада (от  США) — в  экономическом отношении и от Востока (СССР) — в политическом.

Любопытно обнаружить на  этом этапе ясно сформулированную идею о  том, что Европе угрожают две новые могущественные державы — на Западе и Востоке. (Намеки на нее можно обнаружить ранее у таких авторов, как Мишле и Токвиль.) Ведь по  крайней мере для некоторых основателей нынешнего Европейского союза отправной точкой было представление о том, что объединение Европы должно послужить средством противостояния растущему влиянию США и СССР: как первые, так и  второй виделись современными массовыми обществами и рассматривались как в той или иной степени материалистические и «неисторические» (так Буркхардт однажды сказал об американцах). Другими словами, Штаты и СССР представлялись оторванными от древних культурных традиций Европы.

Вдобавок Куденхове-Калерги выразил в то далекое время страхи по  поводу возможного союза между Германией и  Россией, который передвинул бы европейскую границу к Рейну и столкнул бы Европу лицом к лицу с восточным суперколоссом. Это была бы «одна из серьезнейших опасностей для судеб Европы».

Действительно  ли важен, спросит кто-то, был для основателей Европейского союза проект европейского Третьего пути — между американским капитализмом и русским коммунизмом в направлении своего рода христианского социализма? И действительно ли важной задачей было удержать Германию в лоне Запада, предотвратив тем самым ужасающее возникновение суперколосса на Востоке? Даже сегодня идея Третьего пути сохраняет некоторое влияние. Многие европейцы, не выказывая даже намека на возвращение к марксизму, испытывают тем не менее неудовлетворенность по поводу так называемого англосаксонского решения проблемы послевоенного государства всеобщего благосостояния. Сходным образом удержание Германии в самом лоне Европы, похоже, остается главной задачей французской политики — задачей, ради которой французские правительства, включая социалистские, похоже, готовы пожертвовать значительной частью собственной свободы действий, особенно в том, что касается экономических вопросов.

В 1933 году, через десять лет после своего первого письма Муссолини, Куденхове-Калерги вновь обратился к Дуче с просьбой

15. Idem. Europa Erwacht! Zurich: Paneuropa, 1934. P. 94–96.

• ЛАЙОНЕЛ ГОССМАН • поддержать панъевропейское движение. В этот раз КуденховеКалерги отправился в Рим для личной встречи, и рассказ об этом событии в его мемуарах дает понять, что он был сильно потрясен16. В целом не похоже, чтобы он полностью отвергал то, что он определял как «умеренный фашизм в духе Салазара в Португалии или Дольфуса в  Австрии, основанный на  авторитарном правительстве, корпоративном представительстве и  христианской этике, не  зараженной язычеством и  антигуманизмом гитлеровских расовых доктрин»17. Уничтожение Дольфусом в 1933 году Австрийской Республики, роспуск им австрийского парламента, его отказ разрешить новые выборы — все это, утверждал Куденхове-Калерги, было существенно важно для защиты независимости Австрии от нацистской Германии, чего социалдемократы, с осуждением называвшие Дольфуса австрийским Муссолини, «были неспособны понять»18. (Жесткие методы, использованные Дольфусом против социал-демократической оппозиции, Куденхове-Калерги тактично обходит молчанием.) Что касается тех, кто критиковал кардинала Пачелли, занимавшего в 1933 году должность государственного секретаря Ватикана (а позднее ставшего папой Пием XII), за то, что он не занял однозначной позиции в поддержку демократии и против фашизма, «они, по Куденхове-Калерги, исходят из неправильной предпосылки». «С точки зрения католицизма нет оснований коренным образом противиться фашизму», поскольку «католицизм является фашистской формой христианства, демократическое крыло которого представляет кальвинизм». Эта идея объясняет (к удовлетворению Куденхове-Калерги; современные американские католики едва ли с ним согласятся), почему «католические нации принимают фашистские доктрины охотнее, чем протестантские». Когда придет время переустройства Европы, объявил Куденхове-Калерги в своих мемуарах (изданных в 1943 году), надо будет держать в уме этот «факт» относительно природы католицизма и протестантизма. Ведь, устраивая новую Европу, необходимо будет примирить протестантский акцент на персональной совести и католический акцент на авторитете и послушании19.

Хотя сегодня странно читать все это, другие рассуждения выглядят еще страннее. Куденхове-Калерги предполагает, что.

будь у Гитлера более выраженная «политическая жилка», он бы осознал идею Панъевропы в момент падения Франции.

16. Coudenhove-Kalergi R. Crusade for Pan-Europe: Autobiography of a Man and a Movement. N.Y.: Putnam, 1943. P. 169–176.

17. Ibid. P. 174.

18. Ibid. P. 163.

19. Ibid. P. 174.

–  –  –

Сразу после перемирия Гитлер мог заключить щедрый и окончательный мирный договор с фашистским правительством Франции, мир без каких-либо территориальных концессий, на  основе военного, политического и экономического союза. Затем он мог  бы основать верховный совет Европы, который состоял бы из него самого, Муссолини, Петена и Франко и где он сам был бы председателем. Этот общеевропейский совет, основанный на правовом равенстве при гегемонии Германии de facto, позволил бы достичь экономического единства Европы и авторитарными средствами обеспечил бы социальные реформы по всему континенту. Опираясь на такую федерацию, Гитлер смог бы предпринять наилучшие меры для того, чтобы гарантировать себе хорошие отношения с Америкой и Россией до тех пор, пока Британия не пошла бы на тот или иной компромисс с объединенным континентом.

Гитлер принял плохое решение, выбрав политику эксплуатации и репрессии побежденных народов, что сделало создание настоящей Панъевропы фактически невозможным20. Некоторые из высказываемых британцами подозрений по поводу Европы (в 1997 году Дэниэл Джонсон, колумнист из лондонской Times, сослался в статье в Washington Post на гитлеровский «новый порядок» как идею, предвосхитившую объединенную Европу21) предстанут не столь ограниченными и шовинистскими (на  британский манер) в  свете предположений Куденхове-Калерги о том, что Гитлер «мог бы сделать», окажись у него более выраженная политическая жилка или, возможно, что он «должен был сделать» (с точки зрения Куденхове-Калерги).

Я поднимаю тему сравнительно терпимого отношения Куденхове-Калерги к некоторым «умеренным» формам фашизма не для того, чтобы исподволь провести мысль, будто проект Европейского союза несет в себе нечто фашистское, а чтобы поставить вопрос: не заключено ли в идее европейской цивилизации (как отличной от западной цивилизации) нечто аристократическое, признание того, что элиты должны располагать властными полномочиями и что элитарный элемент культуры столь же важен как демократический? Когда в ранние годы Реставрации, вскоре после французской революции, Л. фон Ранке представил Европу как совместное творение романских и германских

20. Ibid. P. 230–31.

21. Johnson D. Vive la Drift! Euro or No, European Unity is an Idea Without Currency // Washington Post. 15 June 1997; данное замечание уже ранее было высказано Иэном Бурумой в: Buruma I. The Europeans // New Republic. 5 August 1991. P. 21–24.

• ЛАЙОНЕЛ ГОССМАН • народов, он подразумевал, в частности, что Европе предназначено найти и сохранить баланс между тем, что он определял как демократический и эгалитарный импульс французов, и его противовесом: традиционалистским и аристократическим влиянием германских народов.

Я хотел бы еще немного задержаться на фигуре КуденховеКалерги, на что у меня есть три причины. Во-первых, в его многочисленных книгах, большинство из которых довольно однообразны, собраны разрозненные представления о Европе, которые, похоже, были крайне распространены и которые можно найти во множестве работ, не посвященных идее Европы или общеевропейского единства напрямую. Существует, к примеру, идея, согласно которой Европа с ее относительно небольшой территорией отличается необыкновенным географическим, историческим и культурным разнообразием, что отличает ее как от пустынных просторов Нового Света, так и от монотонности и единообразия бескрайней суши Востока. С одной стороны, были европейские свобода, энергия, индивидуализм и конкуренция (в рамках закона), с другой — восточные деспотизм и повиновение. Не случайно гарем — деспоты, евнухи и покорные женщины — стал играть роль символа Востока в целом. Вольтер, Ранке, Жюль Мишле, Гегель, Фридрих Шлегель и Винченцо Джоберти (итальянский политический философ XIX века) — лишь немногие из тех, у кого можно найти эту идею. И в сегодняшних дискуссиях вы по-прежнему ее найдете. Собрав воедино этот и подобные стереотипы, Куденхове-Калерги обратил их в своего рода европейскую доктрину.

Во-вторых, Куденхове-Калерги, по моему мнению, был первым, кто создал историю идеи Европы, кто снабдил проект Панъевропейского союза родословной22. До него (у Берка, скажем, или у Сен-Симона) могли встречаться случайные ссылки на средневековую церковь или на греко-римское наследие как на важные факторы, удерживавшие европейские державы от слишком серьезного противостояния друг другу и создававшие культуру, общую для всех европейских народов. Куденхове-Калерги устанавливает хронологию не только постепенного учреждения и определения Европы как географической и политической сущности (от протоевропейских форм, таких как древнегреческие городагосударства и средиземноморская империя римлян, до первого панъевропейского образования в Священной Римской империи германцев), но и развития идеи Европы и проекта Европы как федерации государств. Звеньями в цепи идеи Европы были Данте (De Monarchia, 1308); Пьер Дюбуа, нормандский юрист и со

<

22. См. в особенности: Coudenhove-Kalergi R. Europa Erwacht! P. 26–54.

98 • ЛОГОС №4 [88] 2012 • временник Данте, автор «Трактата о сокращении войн и тяжб»23 (примерно 1300); Йиржи из Бодебрада, король Богемии в XV веке;

Генрих IV французский и его министр Сюлли; император Карл V;

Уильям Пенн, который среди прочего был еще и автором «Опыта во имя мира в Европе в настоящем и будущем»24 (1694); аббат Сен-Пьер («Проект вечного мира»25, 1712, популяризованный Руссо); Наполеон; Сен-Симон и его ученик Огюстен Тьерри; Новалис; Ламартин; Гюго; наконец, «последний из великих пророков общеевропейского единения» Ницще — все они формулировали идеи европейского единства либо его необходимости. Эта последовательность была позаимствована более поздними авторами, например де Ружмоном, и быстро стала общепринятой генеалогией идеи Европы. Теперь претворение европейской федерации в жизнь предстало реализацией векового проекта, осуществлением древней мечты, к чему Европа в той или иной степени сознательно шла на протяжении тысячи лет. Но, вопреки усилиям Куденхове-Калерги, многим современным историкам, включая Сулье и Жана-Батиста Дюроселя26, автора L’Ide de l’Europe dans l’histoire (1965), такое многовековое согласованное стремление к общеевропейскому единству представляется крайне спорным. В-третьих, Куденхове-Калерги полагал, что вопросы власти не менее существенны для панъевропейского движения, чем вопросы культуры, а своей целью считал подготовить Европу к сражению в новой мировой битве за власть. Отправной точкой для Куденхове-Калерги, как и для всего современного движения за объединенную Европу, было осознание элитами того, что обществам, к которым они принадлежат, угрожают одновременно левые и правые радикалы (изнутри) и новые мировые державы на Западе и Востоке (извне). Эти элиты, если они надеялись сохранить свою преемственность, должны были организоваться. А в самой преемственности отводилось место как явно либеральным и демократическим, так и явно авторитарным режимам. Предполагалось, напомню, что разнообразие — черта, отличающая Европу от прочих цивилизаций.

Куденхове-Калерги противопоставлял картину Европы на пике ее могущества в середине XIX  века (как ее изобразил Ранке) тому жалкому зрелищу, которое Европа представляла собой в  конце второго десятилетия XX  века. Ранке описывал,

23. Dubois P. Summaria brevis et com pendiosa doctrina felicis expeditionis et abreviationis guerrarum ac litium regni Francorum. — Прим. пер.

24. Penn W. An Essay Towards the Present and Future Peace of Europe by the Establishment of an European Dyet, Parliament, or Estates. — Прим. пер.

25. Castel de Saint-Pierre Ch.-I. Abrg du Projet de paix perptuelle. — Прим. пер.

26. В оригинальной транскрипции Batiste Duroselle. — Прим. пер.

• ЛАЙОНЕЛ ГОССМАН • как Европа «противостояла остальному миру как единый организм», несмотря на «многочисленные внутренние противоречия и антагонистические тенденции»:

Прошлое видело расцвет других наций и других групп народов, вдохновленных другими принципами. Они создали собственные учреждения и развили их до впечатляющего уровня: сегодня от них фактически ничего не осталось. Какой могущественной и грозной для Европы силой был некогда ислам! Не так давно монголо-татары пронеслись по всей Польше, дойдя до самых границ Германии; турки захватили Венгрию и осадили Вену. Сегодня, однако, Османская империя сокрушена христианством и  всячески ослаблена. Когда мы говорим «христианство», мы имеем в виду не просто религию; столь же неадекватны и термины «культура» и «цивилизация». Это гений Запада. Это дух, который превращает людей в  хорошо организованные армии, строит дороги, роет каналы, покоряет моря, заполняет колониями далекие континенты, исследует глубины природы средствами точных наук, проникает во все сферы знания, непрестанно обновляет себя, не теряя при этом из виду вечных истин; дух, поддерживающий среди людей господство закона и порядка, несмотря на разнообразие их страстей. На наших глазах этот дух делает гигантские шаги вперед. Он вырвал Америку из рук необузданных сил природы и непокорных племен, которые ее населяли; по разнообразным дорогам проник он в самые удаленные районы Азии, где только Китай по-прежнему для него закрыт;

он окружил Африку по всему ее побережью. Неодолимый, многообразный, непревзойденный, непобедимый благодаря своему оружию и своей науке, он завоевывает мир27.

С этим триумфальным образом Европы резко контрастирует озвученное в «Панъевропе» Куденхове-Калерги мрачное признание поражения и унижения: «Первая четверть XX века стала свидетельницей низвержения Европы с трона мирового господства. Сегодня Европа перестала быть центром мира, равно как и политической или экономической силой. Мир освободил себя от Европы». Или, как он вновь замечает в более поздней книге, …мировое господство Европы, берущее свое начало в XVI веке, подошло к концу в период мировой войны. Уже ранее серьезным ударом по нему стало освобождение Америки. Другой удар оно перенесло на рубеже веков: победы Соединенных Штатов над Испанией и новой военной державы Японии над Россией. Отныне Америка и Азия в равной мере соперничают с Европой, мировое господство которой навсегда утрачено. … Разделенная

27. Van Ranke L. History of Servia and the Servian Revolution / L. Hay Kerr (Trans.).

L.: Henry G. Bohn, 1853. P. 365.

100 • ЛОГОС №4 [88] 2012 • Европа стоит перед лицом трех набирающих силу мировых держав [США, СССР, Японии]. Даже если она объединится, ей никогда не вернуть своего утерянного господства. Но она все еще может сохранить свои позиции на мировой арене и свой статус противника, равного этим трем, в том случае (но только в том случае!), если она объединится, причем сделает это вовремя28.

Предостережением должен послужить «пример падения греческого мира в результате его разобщенности и раздробленности. Подобно тому, как Европа лежит между Советским Союзом, Америкой и Азией, Эллада была зажата между великими державами Македонией, Италией и Персией, превосходя их все своим гением, но уступая им в силу своей разобщенности»29. Если государства Европы намереваются избежать судьбы греческих полисов, им стоит найти способ сплотиться. Другой предостерегающий пример берется из истории Германии XVII века. Когда ее многочисленные маленькие государства стали пешками в руках новообразованных могущественных национальных государств — Франции, Англии, Швеции, — Германия стала театром военных действий всей Европы. «Англия и Франция, — как пишет об этом Куденхове-Калерги, — разрешали свои разногласия по колониальным вопросам на германской земле и во многом руками германских солдат»30.

Представление Куденхове-Калерги о геополитической ситуации межвоенного периода простое. Есть пять мировых держав, или «областей власти планетарного масштаба», как он их называет: американская (иногда называемая Weltreich Amerika, или Панамерика), британская (иногда называемая Weltreich Britannien, или империя Юга, поскольку значительная ее часть лежит в Южном полушарии: Индия, Аравия, Австралия, Западная, Восточная и Южная Африка), русская (Weltreich Sowjetunion, или империя Севера, поскольку она протянулась от Гималаев до Арктики), восточноазиатская (также известная как Weltreich Ostasien, или империя Востока», охватывающая Японию и Китай) и европейская (Weltreich Europa, которая не ограничена географическими рамками Европы, но включает африканские колонии европейских держав и «охватывает континентальную Европу от Нордкапа до Мореи и западную половину Африки от Триполи и Марокко до Конго и Анголы»)31. Ни намека на деколонизацию или самоопределение народов! Не ставится под вопрос и отождестCoudenhove-Kalergi R. Europe Must Unite / Sir A. McFadyean (Trans.). Glarus, Switzerland: Paneuropa, 1939. P. 92.

29. Ibid. P. 95; ср.: Idem. Pan-Europe. P. 51–54; Idem. Europa Erwacht! P. 11–14.

30. Idem. Pan-Europe. P. 19.

31. Ibid. P. 14–16, 99; Idem. Europa Erwacht! P. 66–89.

• ЛАЙОНЕЛ ГОССМАН • вление Европы с так называемой белой расой. Несмотря на свою частую и резкую критику антисемитизма и идеи европейской расовой чистоты32, наполовину японец Куденхове-Калерги недвусмысленно определяет Европу как «ядро белой расы и центр ее цивилизации» и предупреждает, что «судьба белого человечества, его взлет и падение зависят от судьбы Европы»33. Он без всякого смущения перечисляет территории и народы, подлежащие власти этого «белого человечества», и явно полагает, что они должны оставаться в таком состоянии и тогда, когда установится предлагаемый им идеальный новый порядок.

Необходимость создания федеративной Европы, как ее представляет себе Куденхове-Калерги, оправдывается почти исключительно ссылками на геополитические интересы Европы, противопоставляемые интересам Америки, Азии, Британской империи и прежде всего Советского Союза. Тогда как объединение Европы преследует цель обеспечить мир между европейскими нациями (во многом так же, как объединение Германии обеспечило мир между бывшими германскими государствами), всемирный мир будет зависеть (как некогда зависел мир в Европе) от поддержания «баланса сил» пяти великих империй. Таким образом, похоже, что создание Панъевропы достаточно тесно перекликается с осуществленным Бисмарком созданием объединенной Германии, которое усилило позиции Германии перед лицом других европейских государств, не предоставляя в обязательном порядке более твердой основы для мира между ними.

Поразительно, но в Лиге Наций Куденхове-Калерги видит противоборствующий идеал, англосаксонскую ловушку, которая легла на пути Европы, заставив принять «мир на англосаксонских условиях». Как он пишет в работе Europa erwacht!, «вместо четырехсотлетнего мирового верховенства Европы мы имеем мировое верховенство англосаксов»34.

Еще в 1923 году он жаловался:

Лига Наций создает непрекращающуюся угрозу для независимости Европы. Благодаря ей неевропейские державы Латинской Америки, Восточной Азии и Британская мировая империя имеют законные санкции на вмешательство в европейские дела, тогда как Великобритания опротестовала  бы любое вмешательство в свои имперские дела со стороны европейских государств;

и, сходным образом, Соединенные Штаты с их доктриной Монро возмутились бы любому вмешательству в американские дела. Европа должна решительно выступить против такой опеки со стоCoudenhove-Kalergi R. Europe Must Unite. P. 127–128; Idem. Das Wesen des Antisemitismus. Vienna: Paneuropa, 1992.

33. Idem. Europe Must Unite. P. 129.

34. Idem. Europa Erwacht! P. 91.

–  –  –

В нынешних условиях стремительной глобализации геополитические идеи, стоящие за проектом Куденхове-Калерги, могут показаться причудливым анахронизмом. Действительно, Сулье дошел до того, что поставил вопрос о том, не были ли задачи объединенной Европы сняты с повестки дня самим ходом событий — в свете возникновения мирового рынка и свободной торговли в  планетарных масштабах под защитой ГАТТ и  Всемирной торговой организации и  в  свете усиления всеобщих обязательств признавать мультикультурализм и  остерегаться европоцентризма36. Иными словами, Сулье спрашивает, не является ли проект Европейского союза идеей, которая устарела еще до того, как достигла своего расцвета.

Обсуждая границы Европы, в частности ее восточную границу, Куденхове-Калерги предвосхищает основные вопросы, поднятые Калецким в книге «Пределы и деление европейской истории». Куденхове-Калерги утверждает, что восточная граница — это не обязательно Урал. Пока Россия рассматривала себя как европейскую державу и принимала европейскую цивилизацию — пока она была Российской империей со времен Петра Великого и до революции 1917 года, — Урал, будучи восточной политической границей исконно русской земли, мог рассматриваться как восточный рубеж Европы. Но  Куденхове-Калерги напоминает своим читателям, что частью Азии (под владычеством монголо-татар — с 1200 по 1498 год) Россия была дольше, чем частью Европы; и  даже на  протяжении двух веков своей европейской жизни, говорит он, Россия «внешне принимала культурные формы Европы, не делаясь европейской в своем сердце»37. В любом случае с момента революции Россия рассматривает себя уже не как сердце империи, а как часть союза коммунистических стран, протянувшегося от  Балтики до  Тихого океана. В итоге «революция 1917 года расколола царскую империю на две неравные части. Финляндия, страны Балтики, Польша и Бессарабия присоединились к западному культурному миру, тогда как остальные части царской империи решительно отвергли эту культуру и традицию с тем, чтобы создать новый уклад жизни, новое общество и новую экономическую систему на большевистских основаниях». Более того, «большевизм

35. Idem. Pan-Europe. P. 89–92.36. Soulier G. L’Europe. P. 6.37. Coudenhove-Kalergi R. Pan-Europe. P. 30–31.

• ЛАЙОНЕЛ ГОССМАН • порывает с той европейской цивилизацией, которую привнес Петр Великий и его последователи. Он поворачивается спиной к христианской и демократической Европе»38. По словам Куденхове-Калерги, Россия предпочла «евразийское» решение вопроса о  своей идентичности39. Панъевропеец Куденхове-Калерги и русские славянофилы оказываются в согласии: Россия на самом деле не входит в Европу.

Столь же проблематичным какое-то время было положение страны на  противоположном конце европейского континента — Британии. Предвосхищая де Голля, Куденхове-Калерги исключал Британию из своей идеальной европейской федерации, видя в ней потенциального вредителя. Если, однако, Британия когда-нибудь перестанет быть имперской державой, признавал он, и если она откажется от своих «особых связей» со Штатами, Канадой, Австралией и так называемым англосаксонским миром (как и де Голль, он сомневался, что она когда-нибудь сможет или захочет сделать это), то вопрос о ее исключении можно и нужно будет пересмотреть. Этот пересмотр дела, конечно, имел место, и Британия, лишенная своих имперских владений, запоздало вступила в ЕЭС. Но не похоже, что сомнения, высказанные Куденхове-Калерги и де Голлем, потеряли всю свою актуальность. Хотя британцы, видимо, смирились с относительно скромной ролью на мировой сцене и рассматривают свою имперскую значимость как безвозвратно ушедшую в прошлое, они остаются наименее заинтересованными и  наиболее скептически настроенными членами Европейского союза, в точности как предсказывал Куденхове-Калерги. Наконец, существует до сих пор не решенный вопрос о том, является ли частью Европы Турция. Оказывается, Куденхове-Калерги высказывался и на эту тему. Светская, ориентированная на Запад Турция, считал он, несомненно, должна быть включена в Европу, и это включение Турции было, по его мнению, освящено Лозаннским мирным договором 1923 года, когда в переговорах с новой светской Турецкой Республикой Кемаля Ататюрка было пересмотрено соглашение, навязанное прежней Османской империи в конце Первой мировой войны как одной из побежденных держав.

Однако Куденхове-Калерги был уверен, что исламская Турция никогда не  смогла  бы стать частью Европы, и  сегодня, почти столетие спустя, многие убежденные европейцы продолжают считать, что христианская Европа не может дать приют большой мусульманской стране. В этом смысле высказался и папа Бенедикт XVI. Так или иначе, в качестве кандидата в члены ЕвCoudenhove-Kalergi R. Pan-Europe. P. 31; Idem. Europe Must Unite. P. 97–100.

39. «Евразийское решение» — термин Калецкого.

104 • ЛОГОС №4 [88] 2012 • росоюза Турция сидит в зале ожидания с 1963 года, и ее терпение начинает иссякать.

Согласно словам Ранке, написанным на заре эры национализма, существование национального государства оправдывается тем, что оно обеспечивает защиту национальных культур. Очевидное практическое политическое преимущество Европейского союза состоит в его способности в качестве федерации представлять интересы приблизительно 500 миллионов жителей входящих в него государств (или по крайней мере интересы крупных предприятий, от  которых зависят средства к  существованию и благосостояние многих из числа этих миллионов) более эффективно, чем любая из стран-участниц могла бы сделать в новых условиях всемирной экономики в одиночку. Но в некотором отношении ЕС также видит своей задачей защиту и поддержание европейской культуры — и даже в какой-то мере создание новой, более цельной европейской культуры. В глазах приверженцев федеративной Европы валютный союз, отмена границ и барьеров оправдываются не только экономическими соображениями, не только служат гарантией того, что между европейскими государствами не будет больше войн; федерация, кроме того, призвана защитить европейские традиции от различных предполагаемых угроз, например со стороны американской попкультуры. Но что это за «дух» Европы, что за особая культура, которую новообразованный ЕС призван воплощать, защищать и поощрять? Как уже было отмечено, он, похоже, имеет некоторое отношение к христианству, понимаемому как форма культуры и традиция, но точно не как религия, коль скоро все меньше и меньше европейцев остаются правоверными или хотя бы просто верующими христианами. Похоже, европейский дух также имеет связь (даже сейчас это признает кто угодно) с греческими эстетическими и политическими идеями и с римскими идеями права и управления — так же, как и с «германскими» идеями свободы, — даже если не все страны Европы в равной мере были затронуты этими веяниями и даже если знание классической культуры и языков больше не является стандартом в кругах европейских элит. Беспристрастный поиск истины с использованием разума и принятых по общему согласию правил доказательства, применение полученного таким образом знания в технологиях, упрочивающих контроль человека над окружающей средой, одним словом, научная традиция также связывается с духом Европы. Сходным образом исконно европейским считается особый акцент на торговлю (и шире — свободный обмен благами и идеями), на ценность индивидуальности и права индивида.

Предположительно Европа должна защищать и  поощрять весь этот набор ценностей и практик. Но делает ли это ее в каЛАЙОНЕЛ ГОССМАН • ком-либо отношении отличной от «западной культуры», которую с Европой делят Северная Америка, Австралия и другие части света? Приступить к ответу на этот вопрос можно было бы, взглянув в прошлое и посмотрев, каким образом термин «американский» использовался европейскими авторами, занимавшимися вопросами культуры, например Мэтью Арнольдом или Якобом Буркхардтом или, если уж на то пошло, американцем Генри Адамсом. Для Арнольда и Буркхардта понятие «американский»

означало прежде всего господство большинства над меньшинством, массовых ценностей над ценностями элиты, актуального или современного над предшествовавшим и традиционным и в целом своего рода историческое безразличие или амнезию, недостаток интереса и уважения к исторической и культурной преемственности. Такое положение дел они связывали с политической демократией. Арнольд предполагал, что демократия непременно придет в Британию и станет для нее чем-то новым.

«Своей политической свободой Англия в большей степени обязана алчным английским баронам, нежели демократии, — писал он в 1869 году в эссе «Демократия». — У нас еще никогда не было самоуправляющейся демократии или чего-то на нее похожего».

Проблема была в том, чтобы, по его выражению, «сохранить высокие идеалы» в условиях демократии: «Нашему обществу суждено стать более демократическим: кто или что в этом случае станет для нации источником высоких принципов?» Ведь раньше источником «высоких принципов» были аристократия, элиты того или иного вида, но теперь они стремительно утратили власть, в том числе над людскими умами:

С одной стороны, народные массы в этой стране готовятся принять намного более активное, чем прежде, участие в определении ее судьбы; с другой — аристократия, находясь под угрозой потери места у руля правления, теряет и то влияние на дух и нравы народа, которое она долгое время оказывала. На какое действие мы можем рассчитывать взамен на  то воздействие аристократии на народ, влияние которого, во многом благотворное, нам довелось испытать, но которое стремительно и по неизбежным причинам исчезает? Иными словами, если воспользоваться емким современным выражением, понятным каждому, какого рода влияние способно помочь предотвратить американизацию английского народа по мере роста демократии?40 Подразумеваемое значение слова «европейский» предположительно, наоборот, состоит в способности и готовности распознавать качество, отличие, превосходство. Таким образом, евThe Portable Matthew Arnold / L. Trilling (Ed.). N.Y.: Viking, 1949. P. 451–455.

106 • ЛОГОС №4 [88] 2012 • ропейской была  бы такая демократия, когда массы свободно и в демократическом порядке принимают ценности элиты.

Буркхардт примерно в то же время высказывал сходные с Арнольдом опасения:

Искусство и наука стоят перед лицом невероятно сложной задачи: не скатиться до уровня еще одного средства буржуазной наживы и не исчезнуть в потоке всеобщей суеты. Потребуется величайшее усилие и самопожертвование, если они собираются остаться творчески независимыми в условиях своих связей с ежедневной прессой, международной торговлей и всемирными выставками. Какие классы и слои общества станут теперь настоящими представителями культуры, подарят нам ученых, артистов, поэтов, творческих личностей? Или все обречено превратиться в один большой бизнес, как в Америке?41 Чего Буркхардт боялся больше всего, так это «американского человека культуры», под которым он понимал того, кто «отверг историческую преемственность и значительную часть духовной преемственности, но хотел бы сохранить искусство и поэзию как предмет роскоши»42. Он боялся, что искусство становится, как он сказал бы, предметом потребления, который может приобрести кто угодно, у кого есть нужное количество денег. Что не является американским и подразумевается в качестве европейского — это, похоже, одновременно особая история и особое отношение к истории, отличное как от слепого преклонения перед традицией и неприятия любых перемен (что приписывается Востоку), так и от веселого, беспечного забвения всего оставшегося в прошлом и страстного хватания всего современного (что приписывается Новому Свету). Более того, утверждается, что европейский дух не приемлет ни закостеневшей иерархии ценностей, ни сведения всех качественных различий к измеряемой количественно и единообразной стоимости денег.

Защитит ли европейская федерация эти предположительно характерные черты европейской культуры, сможет  ли она сохранить «многообразие внутри единства», считающееся самой существенной стороной Европы, — это, конечно, неясно. Уже во второй половине XIX века Буркхардт жаловался на «упадок местного патриотизма со  всеми его преимуществами и  недостатками и  значительное ослабление даже национального патриотизма»43. Вполне возможно, что более тесное объединение

41. Burckhardt J. Reflections on History / M. D. Hottinger (Trans.). L.: Allen and Unwin,

1943. P. 170.

42. Idem. ber das Studium der Geschichte / P. Ganz (Ed.). Munich: C. H. Beck, 1982.

P. 182.

43. Idem. Reflections on History. P. 170.

• ЛАЙОНЕЛ ГОССМАН • Европы и дальше будет вести к уменьшению значения отдельных исторических и культурных традиций, обреченных стать предметами украшения, своего рода национальным китчем, подобно тому как создание централизованных национальных государств в период модерна привело к образованию единых национальных культур, которые мало-помалу ослабили местные и провинциальные культуры. Шотландская культура ослабла по мере того, как развилась общебританская культура, а центр национальной жизни переместился в Лондон: сами шотландцы начали воспринимать свою культуру как что-то, связанное с виски, килтами, ужинами в честь Бернса, хаггисом и Гарри Лаудером. Бретонская культура, как и бретонский язык, была практически уничтожена, когда Французская Республика обратила двадцать миллионов крестьян в граждан. Различия между пруссами и баварцами, саксонцами и швабами вполне могут становиться все менее и менее существенными в действительности, даже по мере того как контраст между одними и другими все больше становится популярным клише.

Куденхове-Калерги любил приводить в пример Швейцарию, где языковая и культурная автономия охраняется федеральной конституцией. Но сами швейцарцы не испытывают особого энтузиазма по поводу культурного состояния своей страны. В культурном отношении, как сказал один швейцарский автор, франкоговорящие швейцарцы привязаны к Франции, немецкоговорящие — к Германии: «Чем больше швейцарец оторван от мира культуры, тем с большей уверенностью он может чувствовать себя швейцарцем». Потому что Швейцария — это «не место культуры, а место культурного регулирования». Культура — это то, уважением к чему Швейцария гордится, «а не то, что формирует ее как нацию»44. Мораль ясна. Если принимать меры по сохранению многообразия местных европейских культур, существует возможность, что это многообразие само по себе помешает возникновению жизненно важной новой европейской культуры и  что Европа станет попросту административным аппаратом по регулированию торговли, транспорта, обороны и основных гражданских прав. С другой стороны, как раз в той степени, в какой Европе удастся сформировать общее осознание идентичности и общий опыт, это может привести к подрыву того многообразия, которым европейцы склонны дорожить как определяющим признаком Европы.

Перевод с английского Даниила Аронсона

44. Barilier E. A Culture or a Nation? Post Festum: Switzerland and the World // Literary Review. 22 June 1993. Vol. 36. № 4.

–  –  –

Джек Гуди. Кража истории [Как Европа навязала рассказ о своем прошлом остальному миру]

Jack Goody. The Theft of History. Cambridge UP, 2006 (Le vol de l’histoire:

comment l’Europe a impos le rcit de son pass au reste du monde. Paris:

Gallimard, 2010, перевод с английского). — 487 p.

–  –  –

Михаил Шульман. Ощущение знания. Когнитологические альтернативы в европейской культурной традиции.

В 2 т. Ростов н/Д: Изд-во ЮФУ, 2009. — 540 и 487 с.

–  –  –



Pages:   || 2 | 3 | 4 | 5 |   ...   | 6 |
Похожие работы:

«НАУЧНОЕ ПЕРИОДИЧЕСКОЕ ИЗДАНИЕ "CETERIS PARIBUS" №3/2015 ISSN 2411-717Х ЭКОНОМИЧЕСКИЕ НАУКИ Колодина Наталья Федоровна к.э.н., доцент Оренбургского ГАУ г. Оренбург, РФ E-mail: sandr-1982@mail.ru Косенко Лидия Андреевна бакалавр Оренбургского ГАУ г.Оренбург, РФ E-mail: k...»

«5-11 июля 2013, подножье Священной Горы Белухи Самый Сильный День в Году – Праздник Ивана Купала Самое Сильное Место России – Великий Алтай Коррекция программ сознания для достижения собственного Максимума в Жизни и Бизнесе ...»

«СОВЕТ ФЕДЕРАЦИИ ФЕДЕРАЛЬНОГО СОБРАНИЯ РОССИЙСКОЙ ФЕДЕРАЦИИ КОМИТЕТ СОВЕТА ФЕДЕРАЦИИ ПО ЭКОНОМИЧЕСКОЙ ПОЛИТИКЕ НОРМАТИВНО ПРАВОВОЕ РЕГУЛИРОВАНИЕ ИСПОЛЬЗОВАНИЯ РАДИОЧАСТОТНОГО СПЕКТРА: ПРОБЛЕМЫ И ПУТИ РЕШЕНИЯ Сборник мат...»

«Территория науки. 2014. № 1. Борискова И.В. КОНСТИТУЦИОННЫЙ ПРИНЦИП ЕДИНСТВА СИСТЕМЫ ГОСУДАРСТВЕННОЙ ВЛАСТИ В РОССИЙСКОЙ ФЕДЕРАЦИИ Воронежский экономико-правовой институт Ключевые слова: Конституция, государственная власть, принцип единства. Анно...»

«Секция 10. Прикладные задачи математики кими-то специальными знаниями: как провести анализ покупаемого сайта, как рассчитать его доходность, объем дополнительных вложений и другие специфические моменты зна...»

«С. КИРДИНА, доктор социологических наук, завсектором ИЭ РАН, И. КИРИЛЮК, эксперт Центра проблем стратегических ядерных сил Академии военных наук, А. РУБИНШТЕЙН, кандидат экономических наук, старший...»

«Министерство образования и науки Российской Федерации Автономная некоммерческая образовательная организация высшего образования УРАЛЬСКИЙ ФИНАНСОВО-ЮРИДИЧЕСКИЙ ИНСТИТУТ Утверждено: Утверждаю: Решением Ученого совета Ректор АНОО В...»

«1. Цели освоения дисциплины Цель освоения дисциплины – развить в студентах научноисследовательскую компоненту статистического мышления и на практике применять статистические методы для решения важнейших задач деятельности предприятия (фирмы) по производству продукции, выполнению работ и оказанию...»

«21 (357) – 2014 Учет в некоммерческих организациях АКТУАЛЬНЫЕ ВОПРОСЫ БУХГАЛТЕРСКОГО УЧЕТА ДОХОДОВ И РАСХОДОВ В НЕКОММЕРЧЕСКИХ И КОММЕРЧЕСКИХ ОРГАНИЗАЦИЯХ Т. Ю. ДРУЖИЛОВСКАЯ, доктор экономических наук, профессор кафедры бухгалте...»

«СОРОКИНА ЕЛЕНА НИКОЛАЕВНА СОВЕРШЕНСТВОВАНИЕ УПРАВЛЕНИЯ ИННОВАЦИОННОИНВЕСТИЦИОННОЙ ДЕЯТЕЛЬНОСТЬЮ ПРЕДПРИЯТИЙ НА ПРИМЕРЕ ОТРАСЛИ МИНЕРАЛЬНЫХ УДОБРЕНИЙ Специальность 08.00.05 – Экономика и управление наро...»

«ВИРТУАЛЬНЫЙ ТУР ПО PROMOTOOLS.COM.UA 1. Что такое поисковая оптимизация?2. Принципы работы системы.3. В каких поисковых системах и в каких регионах вы можете продвигать свой сайт?4. С чего начать?5. Интерфейс системы: — выбор интерфейса: простой или профессиональный; — ключевые слова, бюджет и ре...»

«ульяновская область: направления инвестирования коммерческих банков особенности выбора стратегических направлений инвестиционной деятельности региональных коммерческих банков на примере ульяновской области Аннотация В статье рассматриваются т...»

«СОВРЕМЕННОЕ СОСТОЯНИЕ ИПОТЕЧНОГО КРЕДИТОВАНИЯ В РОССИИ И УЛЬЯНОВСКОЙ ОБЛАСТИ Специальность: Экономика и управление народным хозяйством Направление: Финансы и кредит Авторы: Н.М. НЕЙФ, к.э.н., доцент кафедры финансов и кредита Ульяновской государственной сельскох...»

«ISSN 1609–9672 ""¬–“" Гомельского государственного университета имени Ф. Скорины № 2(77) Социально-экономические и общественные науки ""¬–“" Гомельского государственного университета имени Ф. Скорины Научный и производственно-практический журнал Выход...»

«Сотрудничество с ТАУЛИНК Прием платежей – это новый и стремительно развивающийся бизнес, приносящий стабильный и гарантированный доход любому предпринимателю. ТАУЛИНК – это специальный программно-аппаратный комплекс, позволяющий предоставлять широкому кругу клиентов услуги по приему п...»

«РОСЖЕЛДОР ФЕДЕРАЛЬНОЕ ГОСУДАРСТВЕННОЕ БЮДЖЕТНОЕ ОБРАЗОВАТЕЛЬНОЕ УЧРЕЖДЕНИЕ ВЫСШЕГО ОБРАЗОВАНИЯ РОСТОВСКИЙ ГОСУДАРСТВЕННЫЙ УНИВЕРСИТЕТ ПУТЕЙ СООБЩЕНИЯ (ФГБОУ ВО РГУПС) ТЕХНИКУМ (ТЕХНИКУМ ФГБОУ ВО РГУПС) РАБОЧАЯ ПРОГ...»

«Конференция "Ломоносов 2016" Секция Государственный аудит: финансовые аспекты "Особенности организации государственного аудита на примере Франции и возможность применения этого опыта в РФ" Зайцева Маргарита Алексеевна Ст...»

«Тема 4. Международное движение трудовых ресурсов 1. Сущность и виды международной миграции рабочей силы.2. Последствия международной трудовой миграции.3. Направления миграции рабочей силы.4. Государственное регулирование миграционных процессов 1. Сущность и виды международной миграции рабочей силы Международная миграция рабочей силы — э...»

«Федосеева Г.А. Федосеева Г.А. СУЩНОСТЬ И РАЗВИТИЕ ТЕОРИИ ИМПОРТОЗАМЕЩЕНИЯ Аннотация. В статье проаналированы основные направления формирования и развития теории импортозамещения. Си...»

«МИНИСТЕРСТВО ОБРАЗОВАНИЯ И НАУКИ РОССИЙСКОЙ ФЕДЕРАЦИИ Федеральное государственное автономное образовательное учреждение высшего профессионального образования "Северный (Арктический) федеральный университет имени М.В.Ломо...»

«© Г.и. немченко, В.Г. Высоцкая © Г.и. немченКо, в.Г. выСоцКАя gnemchenko@utmn.ru, vyvaleriya@yandex.ru УДК 338 (571.12) теоретическое конструирование и оценка индекса инновационного Потенциала тюменской области АннотАция. Инновационный вектор развития и...»

«Первов П. А., Звездин В. В. Средства автоматизации анализа динамики финансовой устойчивости, обусловленной применением аутсорсинга // Концепт. – 2013. – Спецвыпуск № 04. – ART 13538. – 0,3 п. л. – URL: http://e-koncept.ru/2013/13538.ht...»

«ИТИСОДИЁТ ЭКОНОМИКА Турсунова Гулбахор Назирджановна, кандидат экономических наук, доцент, декан факультета бизнеса и управления ТГУПБП ВИДЫ РАЗДЕЛЕНИЯ ТРУДА И ГЕНЕЗИС ОБМЕНА В ДРЕВНЕЙ ЦЕНТРАЛЬНОЙ АЗИИ Величайший прогресс в развитии производительных сил, труда и значительную долю искусства, умения и сообр...»

«2/2014 Издается с 2003 года Аналитический журнал (50) Тема номера Д ДИВЕРСИФИКАЦИЯ В ФИНАНСОВОй СФЕРЕ Ф И ФИНАНСОВАЯ ПОЛИТИКА Редакционный совет: Балюк И.А. Внешний долг России: тенденции и перспективы Геронина Н.Р., д.э.н., проф., Думная Н.Н., д.э.н., проф., Красавин...»

«Зарегистрировано в Национальном реестре правовых актов Республики Беларусь 30 августа 2011 г. N 8/24071 ПОСТАНОВЛЕНИЕ МИНИСТЕРСТВА ПО НАЛОГАМ И СБОРАМ РЕСПУБЛИКИ БЕЛАРУСЬ, МИНИСТЕРСТВА ФИНАНСОВ РЕСПУБЛИКИ БЕЛАРУСЬ И МИНИСТЕРСТВА СВЯЗИ И ИНФОРМ...»

«СПРАВКА по обобщению судебной практики применения норм законодательства о финансовой аренде (лизинге) В соответствии с Планом работы Арбитражного суда Поволжского округа на первое полугодие 2016 года проведено изучение практики по делам, связанным с применением законодательства о финансовой...»

«АЛМАТЫ ЭКОНОМИКА ЖНЕ АЛМАТИНСКАЯ АКАДЕМИЯ СТАТИСТИКА АКАДЕМИЯСЫ ЭКОНОМИКИ И СТАТИСТИКИ УЧЕБНО-МЕТОДИЧЕСКИЙ КОМПЛЕКС ДИСЦИПЛИНЫ (УМКД) Наименование дисциплины: "Антикризисный менеджмент" Специальность: "5В050700 – Менеджмент" Код дисциплины: AM 4309 Алматы, 2014 ББ...»

«СОДЕРЖАНИЕ 1. Перечень планируемых результатов обучения по дисциплине, соотнесенных с планируемыми результатами освоения образовательной программы по направлению 38.03.01 Экономика, профиль Экономика городского хозяйства В результате освоения ОПОП бакалавриата обучающийся должен овладеть следующими...»

«Аннотации к рабочим программам дисциплин направления подготовки 38.03.07 "Товароведение" Профиль подготовки "Товароведение и экспертиза товаров во внутренней и внешней торговле" № Наименование дисциплины Аннотации Гуманитарный, социальный Б1.00 и экономи...»

«КАЗАНСКИЙ ФЕДЕРАЛЬНЫЙ УНИВЕРСИТЕТ ИНСТИТУТ УПРАВЛЕНИЯ, ЭКОНОМИКИ И ФИНАНСОВ Кафедра финансов организации А.Б. АНКУДИНОВ ФИНАНСЫ ПУБЛИЧНЫХ КОМПАНИЙ Методическая разработка для проведения семинарских и практических занятий, организации самостоятельной работы Направление 38.03.01 Экономика Профи...»








 
2017 www.doc.knigi-x.ru - «Бесплатная электронная библиотека - различные документы»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.